– Она вспоминает о ночи на субботу совсем не так, как ты, Джон.

– Да, еще бы. Томми, я должен тебе кое-что объяснить. Я понимал, что ты рано или поздно выяснишь, как она была расстроена в пятницу вечером, и заранее сочинил эту историю, чтобы ты не искал других причин. Импотенция показалась мне подходящим объяснением. Да и какая разница? Я почти не соврал тебе. В итоге у нас получилось. Еле-еле, с трудом. Мы справились благодаря ей, Томми. Она очень добра.

– Дело не в доброте, Джон.

– Да, так она думает. Так она устроена. Она – хорошая девушка, Томми. Когда она увидела, как это все трудно для меня… она все сделала сама. Я просто предоставил ей все. Я позволил ей самой решать, самой все делать. А потом в субботу вечером она вернулась и попросила отдать ей фотографии – потребовала даже, – и я отдал их ей. Мне казалось, только так я могу извиниться перед ней за постигшее ее разочарование. За то, что я не тот мужчина, которого она искала. Вообще не мужчина. Линли готов был задать Корнтелу сотню вопросов. Больше всего ему хотелось бы знать, как мог блестящий юноша с такими задатками, с такими перспективами на будущее, превратиться в человека, которого он видел перед собой. Как мог мир извращенной фантазии сделаться для него более привлекательным, нежели реальные отношения с другими людьми. Отчасти он уже знал ответ: воображаемый мир всегда кажется безопаснее, даже если он отвратителен. В нем нет настоящей угрозы, он не способен по-настоящему искорежить ни душу, ни сердце. Но полный ответ таился в душе Корнтела, невнятный, быть может, и ему самому. Линли хотел бы как-то утешить старого школьного друга, облегчить бремя его стыда. Но смог сказать лишь одно: – Эмилия тебя любит.

Корнтел покачал головой. Собрав фотографии, он уложил их в конверт и протянул Линли:

– Она любит придуманного ею Джона Корнтела. На самом деле такого человека нет.

Линли медленно спускался по лестнице, обдумывая каждое слово происшедшего разговора. За последние несколько дней он превратился в зрителя странной драмы, где Корнтел то и дело играл разные роли, скрывая свое истинное лицо.

В Лондон он явился в роли учителя, винящего себя в исчезновении Мэттью Уотли. Тогда он казался человеком ищущим помощи и всецело принимающим на себя ответственность за ряд промахов и нарушений школьной дисциплины, которые и привели к бегству мальчика из школы; однако, прячась под маской готовности к сотрудничеству, Джон Корнтел предпочел не объяснять, какие именно душевные пертурбации помешали ему в выходные выяснить местопребывание Мэттью.

Потом выяснилось, что отвлекающим фактором послужила Эмилия Бонд. В отношениях с ней Джон Корнтел играл уже другую роль – любовника, претерпевшего унижение. Не важно, в чем именно он исповедовался перед Линли, за любыми фактами проступало все то же чувство унижения. Полная импотенция или же пассивность, заставившая Эмилию начать и довести до конца их странный любовный акт, – и то и другое унижало Джона, и из бездны унижения он взывал к Линли о понимании и сочувствии. Линли не мог не откликнуться на этот призыв, и он продолжал следовать ему, даже когда вторая роль Корнтела сменилась третьей.

Несчастный невротик, коллекционирующий порнографические открытки. Он даже дал свое имя одному из изображенных на этих снимках детей, а это уже следующая стадия недуга. Джон пытался убедить Линли, что воображает себя жертвой, а не исполнителем полового акта, но не слишком ли это удобно для него? Ведь все сходится. Хотя Корнтел создал на основании этих снимков довольно сложный мир собственной фантазии, он оставался в одиночестве и рано или поздно должен был попытаться нащупать контакт с реальностью. Эмилия Бонд была для него такой реальностью, но отношения с ней потерпели крах.