– Что же теперь? – поинтересовалась Дебора.

– Вскрытие сообщит нам новые сведения. Ткани, волосы, какие-то указания на то, где Мэттью находился с пятницы по воскресенье. Его убили не там, в поле. Туда его привезли и бросили. До этого он по меньшей мере сутки находился где-то под замком. Вскрытие может подсказать нам, где именно. Определит причину смерти. Тогда кое-что прояснится.

– Но разве у тебя уже сейчас нет каких-то догадок? Ты же сказал…

– Это еще не ясно! Я не могу арестовать человека на основании таких улик, как знакомство с английской поэзией, наличие автомобиля, высокая должность в школьной иерархии и странная манера описывать наружность ребенка, тем более я не могу арестовать за это преподавателя литературы, старшего преподавателя английского языка.

– Значит, ты знаешь, – подхватила Барбара. – Томми, это кто-то, кого ты…– Ответ она прочла на его лице, – Боже, как для тебя это тяжело. Это просто ужасно.

– Я пока не уверен. В том-то все и дело. У него не было мотива.

– За исключением странной манеры описывать наружность ребенка? – Дебора вновь перебирала фотографии, взвешивая каждое слово: – Мальчик был связан. Это я разглядела. На теле были ссадины, содранная, воспаленная кожа. И ожоги… Томми, это самый ужасный из всех мотивов. Почему ты не решаешься посмотреть правде в глаза?

Линли оттолкнулся от подоконника.

– А какой правды боишься ты? – перешел он в атаку.

Эти слова разрушили хрупкое равновесие, установившееся за последние минуты их беседы. Дебора почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица.

– Расскажи мне все, Дебора, – предложил он. – Боже, ты же не принимаешь меня за слепого?

Дебора покачала головой. Конечно, он не слепой. Он даже чересчур много видит. В том-то и беда. Но Томми настаивал:

– Я видел, как вы оба держались сегодня утром. Словно чужие, даже хуже.

Дебора по-прежнему отказывалась говорить. Она хотела бы остановить его, но Томми упорно продолжал:

– Ты не допускаешь Саймона к своему горю, не так ли, Дебора? Тебе кажется, он не горюет об этой утрате или, во всяком случае, его скорбь мала по сравнению с твоей. Ты попросту отстранила его. Ты всех нас отстранила. Ты решила страдать в одиночестве, словно ты одна во всем виновата, словно ты пытаешься за что-то наказать себя.

Дебора понимала, что ее собственное лицо выдаст ее, разоблачит любую ложь. Она не пыталась возражать, но хотела бы сменить тему, вот только предлог не подворачивался.

В глубине дома залаял пес, он повизгивал от восторга, требуя награду за удачно исполненный трюк. В ответ послышался смех ее отца.

Линли отошел от окна и приблизился к стене, на которой висели ее фотографии. Он вгляделся в маленький черно-белый потрет, одну из самых первых ее работ– ей тогда едва исполнилось четырнадцать лет. Саймон лежал в шезлонге во дворе, укрывшись шерстяным одеялом, под рукой костыли, голова чуть откинута влево, глаза прикрыты, на лице печаль, граничащая с отчаянием.

– Ты никогда не задумывалась, почему он не снял эту фотографию со стены? – заговорил Томми. – Он ведь мог снять ее, правда? Мог попросить тебя заменить ее на что-нибудь более радостное, более утешительное.

– На что-нибудь фальшивое?

– Но ведь он этого не сделал, верно? Ты никогда не задумывалась – почему?

Дебора знала ответ, знала всегда. Именно за это она более всего любила своего мужа. Не физическая сила так дорога ей, и не духовная добродетель, и не бескомпромиссная, несгибаемая прямота – нет, его готовность принять неизбежное, его стойкость, его решимость продолжать борьбу. Все прошлое, все безмерно богатое прошлое их союза напоминало ей об этом кардинальном свойстве его души.