– Правильно, но вы смотрите дальше. Немножко выше поднимите взгляд.

Афарви покорно напряг зрение.

– О Боже!

Еще дальше, за грядой облаков, Афарви увидел горы с белыми снежными вершинами, и эти горы уж точно не могли быть нигде, кроме как в Китае. То, что он принимал за очередные облака, были ледники. Ниже по склонам гор лепился или город, или монастырь совершенно китайской архитектуры, с пагодами, обнесенный стенами. Все горы были обстроены ярус за ярусом красными пагодами, воротами и кумирнями. Все это было почти подвешено над облаками, соединялось мостиками, украшалось садами и было далеко‑далеко. Нужно было очень сильно всматриваться, чтобы это разглядеть. Почему‑то тот факт, что Китай в самом деле, без обмана, видно было из школы, совершенно успокоил Афарви насчет всего остального, что терзало его душу. Возможно, это делало Китай ближе. Афарви проморгал слезы, набежавшие от всматривания вдаль, и спланировал способом Ле‑цзы на плиты двора. Сюань‑цзан, усмехаясь, встряхнул рукавами и отправился нарушать послеобеденный сон Мерлина.

* * *

В середине марта, когда дело шло к весне, Мерлин официально разрешил первокурсникам провести одну неделю, как они хотят.

– То есть они все равно провели бы эту неделю, как хотят, я по опыту знаю! – сварливо говорил Мерлин. – Весна всех прямо в негодность какую‑то приводит. Так пусть уж лучше не самовольничают, а сделают то же самое, да! – но следуя мудрому распоряжению.

– Да разве ж это весна? – флегматично сказал случившийся рядом Финтан. – Дуб еще не цвел.

Он, впрочем, говорил это каждый год.

Все первокурсники моментально исчезли из поля зрения директора и в основном из школы тоже. Керидвен углубилась в какие‑то пещеры и туннели, куда Курои дал ей рекомендательные письма. Часть первого курса рванула в Неаполь, где задушевный друг Моргана‑ап‑Керрига кардинал Спалланцани обнаружил при раскопках кучу битых ваз, и теперь ему нужны были люди – складывать вазы из черепков. Афарви усвистел вместе с Сюань‑цзаном в Китай, на гору Лушань, где прославленный учитель самого Сюань‑цзана Ю, пребывавший в то время в воплощении тыквы, приглашал их отдохнуть вместе с ним под звуки циня, складывая парные строки в жанре цы. Ллевелис прибился к группе студентов второго курса, которые ехали с Мак Кархи на практику на Гебридские острова собирать гойдельский фольклор.

Причиной этому странному поступку было следующее: как раз на последней репетиции спектакля произошел скандал. Пытались подобрать шотландскую боевую песню для второй пьесы. МакКольм вовсе не считал это дело проблемой и, прервав пятьдесят пятый фехтовальный поединок и утерев пот со своей безалаберной физиономии, в один присест спел штук десять совершенно устрашающих песен, любая из которых, по его мнению, прекрасно подходила к пьесе и отражала шотландский горский дух отличнейшим образом.

– Да вы что! – вскричал Ллевелис, услышав эти песни. – Это же позднятина! Мы опозоримся с этим перед всем миром!

– Ты что, смотри, какая мелодия древняя, – и оскорбленный Фингалл снова затянул что‑то протяжное.

– Мелодия древняя, а слова‑то? «Бесстрашный МакГрегор в минуту собрал станковый свой пулемет»?

– Хорошо, вот тебе древняя, – скрипнув зубами, сказал Фингалл и с яростной сосредоточенностью спел песню, слова которой он выговаривал с заметным трудом, настолько они были допотопны.

– И здесь пищаль, – сказал неумолимый Ллевелис.

– Ну, пищаль – это ж не глобализация всей Европы, – рассудительно сказал Дилан, забыв, что здесь же присутствует Мак Кархи, который как‑никак ведет ПВ и «глобализацию всей Европы» может ему при случае припомнить.