– Неужели это правда? – лихорадочно спросил он, как будто Змейк мог тут же, сейчас, на месте, разобраться с текущими событиями на Земле как с небольшим недоразумением.

– Судя по всему, да, – пожав плечами, отвечал Змейк.

– Но ведь люди должны одуматься!.. Не может быть… Учитель! В конце концов, самоубийство в массе людям несвойственно!..

– А что, по‑вашему, свойственно людям? – поинтересовался Змейк. – В массе? – добавил он, изогнув бровь.

– Стремление к счастью, – совершенно искренне отвечал Гвидион, не подумав.

– Счастье – чрезвычайно позднее понятие, введенное просветителями в XVIII веке, одновременно с другими их идеями, которые вы, надеюсь, при всей своей растерянности в состоянии оценивать здраво, – спокойно сказал Змейк. – До эпохи Просвещения мысль о праве каждого человеческого существа на счастье не занимала умы европейцев. Чтобы расставить все точки над i: я получил свое воспитание и образование до  начала эпохи Просвещения.

– Неужели мы уже исчерпали все ресурсы милосердия Божьего? Так быстро? – убито пробормотал Гвидион.

– Не забывайте, что далеко не все вокруг вас христиане. Я не принадлежу к этой конфессии, – оборвал его Змейк.

– Тогда что для вас соответствует понятию промысла Божьего?

– Боюсь, что бич Немезиды, – сказал Тарквиний и откинулся в кресле.

Гвидион твердо помнил, что Мерлин разрешил спрашивать обо всем, что непонятно; поэтому, вместо того, чтобы попридержать язык, он, пренебрегая опасностью, спросил:

– А зачем вы хранили все это время орден Кромвеля?

Змейка передернуло.

– Какой орден? – спросил он. По движению его губ заметно было, что он хотел сказать что‑то другое.

– «Господь предал в наши руки врагов английской республики, и слава этой победы принадлежит лишь Ему», – процитировал по памяти Гвидион.

Змейк пожал плечами.

– Вы полагаете, его следует выбросить? – иронически спросил он.

– Ну да, я понимаю… это неделикатно по отношению к… к тому, кто выдал награду, – сказал Гвидион.

– Это неделикатно по отношению к сплаву цветного золота и белой бронзы. Металл не может отвечать за то, что на нем написано, – сухо сказал Змейк.

Тогда Гвидион потоптался еще немножко перед Змейком и сказал:

– Скоро мы все превратимся в пепел. Я рад бы относиться к этому спокойно, но что‑то… никак.

– Сегодня меня всерьез беспокоит пятно соуса на моем манжете, завтра я, рассыпавшись на элементы, впитался куда‑то под землю. Я не вижу принципиальной разницы между этими двумя состояниями. И заметьте, Мировая война не является необходимым условием для того, чтобы перейти из первого состояния во второе.

– Но отчего моя жизнь оказалась такой короткой, учитель? – вздохнул Гвидион. – Если бы только вы могли сказать мне что‑нибудь утешительное!..

– Что ж, – ровно отозвался Змейк, – пожалуй. Был некий философ, который предлагал воспринимать нашу Солнечную систему в качестве атома в составе более крупного физического тела. Он шокировал противников на диспутах, говоря: «А что, если все мы, вместе с вращающейся Землей, с Солнцем и звездами, находимся где‑нибудь в хвосте огромного льва?» При такой точке зрения Земля соответствует элементарной частице. Теоретически мы можем вообразить, что в этом, большем мире также живут и действуют люди. Наши размеры по сравнению с ними бесконечно ничтожны. Означает ли это, что так же ничтожны мы сами и все, что мы делаем?

– Нет, – сказал Гвидион.