В общем, вы поняли, в каких краях я родился: родина Кольцова, Никитина, Тургенева, Бунина. Куда ни кинь – сплошные таланты. Куда ни плюнь – попадешь в поэта либо в композитора. Как не крути, даже если и не хочешь, – ты обречен быть талантом. Лично мне жизнь сулила быть знаменитым поэтом, но одна закавыка помешала.

Уже в начальных классах (а было это в начале далеких пятидесятых) я стал сочинять стихи. Сочинил как-то, переписал их на чистый лист и решил послать в «Пионерскую правду». Послать-то можно, только сначала кто бы ошибки в них исправил: грамотей-то я никудышный (до сих пор). Вот на перемене шмыгнул в кабинет директора.

– Стихи!.. Это хорошо, – одобрил меня Аким Григорьевич, директор наш. – Стоящее дело! Это лучше, чем целыми днями бить баклуши.

Помолчав немного, читая стихи, добавил:

– Иди, я проверю ошибки и принесу.

На уроке математики он вошел в наш класс. Видать, судьба так распорядилась, что речь о моих стихах зашла именно на математике. Перед этим уроком на большой перемене со мной произошел конфуз, о котором узнаете чуть позже.

Как только Аким Григорьевич вошел в наш класс, у меня где-то под ложечкой сразу похолодело, словно я мороженного переел. Нутром почувствовал: эх, не ко времени я затеял дело со стихами! Нужно было денек-другой погодить. Говорить о моих стихах на математике при учителе Василь Петровиче?! У этого человека не язык, а бритва – не почувствуешь, как обреет под ноль (хвать, хвать, а ты уже лысый!). Нет, не ко времени я со своими стихами.

– Ребятки, – обратился к нам Аким Григорьевич, жестом руки велев нам садиться. – Я всегда считал, что вы замечательные люди… – Надо сказать, что директор наш был романтиком, в своих речах любил «подъезжать» издалека. – Не знаю, кто кем из вас станет, но уже сейчас некоторые сидящие среди вас… – И так далее, и тому подобное…

И прочитал стихи, не называя автора. Сказал по поводу газеты. В классе воцарилась тишина. Василь Петрович, глядя на директора немигающим взглядом, от удивления деревянный циркуль уронил на пол. Вскоре ребята оживились, кто-то даже захлопал в ладоши, стали оборачиваться друг на друга, искать глазами, кто бы мог написать эти стихи. Под одобряющие голоса класса Аким Григорьевич назвал-таки автора, то есть меня. Последние слова будто электрическим током выпрямили сутулую фигуру Василь Петровича. Он изменился в лице, подошел к директору и взял листок со стихами. Он не читал их, а медленно и основательно обнюхивал каждый уголок бумаги, вертел в руках так и эдак и снова обнюхивал. Поведение учителя математики заинтриговало ребят. Директор же застыл в немой позе.

– Нет! – отрицательно покачав головой, наконец произнес Василь Петрович. – Эти стихи… – нюххх-нюххх… – не напечатают… – нюххх-нюххх… – в газете…

– Почему? – удивился директор, забрал у Василь Петровича стихи и тоже стал принюхиваться к бумаге. А учитель математики – как всегда в таких случаях, чтобы скрыть эмоции на лице, – отвернулся к доске и стал чертить циркулем фигуры. Мол, моя хата с краю, ничего не знаю…

– Почему? – недоумевая, повторил Аким Григорьевич.

Ученики, как галчата, рты пооткрывали: ничегошеньки не понимают. Больше всех, конечно, переживал я… И не только по поводу стихов.

Василь Петрович, выдержав актерскую паузу столько, сколько этого требовали обстоятельства, быстро метнулся от доски к столу.

– Да потому что вот! – Он достал из своего портфеля пачку папирос «Север» и швырнул ее на журнал.