— Уильям! — голос отражался от камней, от покрытой короткой травой почвы. — Уильям!

Он ушел вверх по склону, Джейми был уверен. Возможно, Уильям решил исследовать хижину пастуха. Теперь Уилберфорс присоединился к женщинам, но кричал не в унисон, а в контрапункт.

Джейми начало казаться, что туман душит его, но это была ерунда. Чистая иллюзия.

— Уильям!

Его голень ткнулась в порог хижины. Он ничего не видел за ближней кучей камней, но чувствовал, что надо искать внутри. Он пошел вдоль стен, выкликая мальчика. Ничего.

Туман может длиться час или несколько дней.

— Вилли — ям — Виль — Вилли — ям — Вилли!

Джейми стиснул зубы. Если они не будут делать паузы, то он может не расслышать ответного крика Вилли. Если мальчик еще способен кричать. Опора была ненадежная, трава скользкая, земля скалистая. А если он пошел по холму вниз, на мшары…

Он пошел вверх, пробираясь меж камней. Переходя от одного к другому, чувствуя их под подошвами, ударяясь пальцами ног. Серый туман холодной болью заполнял грудь. Его нога наступила на ткань, и сердце подпрыгнуло — куртка Вилли.

— Уильям!

Тихий звук, всхлип? Он остановился, прислушиваясь, стараясь услышать сквозь шепот тумана и перезвон далеких голосов, беспорядочных, как какофония церковных колоколов.

А потом, совершенно неожиданно, он увидел в скалистой впадине свернувшегося калачиком малыша, его желтая рубашка мелькала сквозь клочья тумана. Он рванулся вперед и схватил Уильяма, прежде чем он исчез, прижал к своей груди и сказал:

— Все в порядке, chuisle, ничего не бойся, мы идем к бабушке, да?

— Мак, Мак, Мак!

Вилли прилип к нему, как пиявка, пытаясь глубже вжаться в грудь, он крепко обнял мальчика, слишком взволнованный, чтобы говорить.

До этой минуты, Джейми не мог сказать, действительно ли он любит Уильяма. Он чувствовал всю тяжесть ответственности за него, да. Он воспринимал его, как драгоценный камень в кармане, к которому можно время от времени прикасаться с удивлением и восторгом. Но теперь он всем своим существом ощущал хрупкое совершенство косточек Вилли, шелковистую гладкость его тяжелого тельца, запах невинности, чистого белья и чуть-чуть какашек. И думал, что его сердце разрывается от любви.

Глава 40

Гамбит

Грей часто видел Джейми, в основном издали, когда тот занимался своей работой. У них не было возможности поговорить, и он никак не мог выдумать предлог, не говоря уже о том, что он сам мог бы сказать, окажись они наедине. Он чувствовал себя удивительно застенчивым, как юноша, не смеющий заговорить с привлекательной девушкой. Он покраснел от этого сравнения, и почувствовал отвращение к себе самому.

Тем не менее, факт оставался фактом, ему больше нечего было сказать Джейми Фрейзеру, и наоборот.

Нет, не нечего, поправил он сам себя. Им всегда находилось, о чем поговорить. Но сейчас не было никакого предлога для беседы.

Рано утром, за три дня до запланированного отъезда, он проснулся с твердым убеждением, что он должен так или иначе поговорить с Фрейзером. Не в официальном порядке, как условно-досрочно освобожденный заключенный с офицером Короны, а как человек с человеком. Если разговор получится, он сможет с легким сердцем вернуться в Лондон, веря, что где-то и когда-то они снова смогут стать друзьями, даже если это невозможно здесь и сейчас.

Это было похоже на ожидание разведки боем. Он съел свой завтрак и попросил Тома одеть его для верховой прогулки. Затем он взял шляпу, и с учащенно бьющимся сердцем спустился к конюшне.

Он увидел Джейми издалека; невозможно было ошибиться, приняв за него другого человека, даже не видя его темно-рыжих волос. Сегодня они не были заплетены, а просто перехвачены шнурком, растрепанные пряди пламенели на фоне белой рубахи.