Я медленно поднялся во весь рост, не сводя с него глаз.

— Давай, дедуля, — прошептал я хрипло. — Теперь поболтаем о погоде.

Фразу я выплюнул на японском.

И пошёл на врага, заставляя отступать к тому концу коридора, откуда он пришёл.

Теперь дуэль свелась к арифметике: его длина против моей двойной угрозы, его рана против моей усталости. Старик отступал, но не панически — короткими, шаркающими шагами, держа бо перед собой как барьер. Его глаза, похожие на две чёрные щёлочки, сканировали меня, ища слабину.

Я не позволил врагу нащупать брешь в обороне. Моё наступление было чередой ложных атак и смен ритма. Яри в левой делало быстрые тычки к его рукам, заставляя отбиваться, отвлекаться. Секач в правой висел как дамоклов меч — я лишь слегка поводил им из стороны в сторону, но не атаковал. Каждый нервный взгляд противника на тяжёлое лезвие был маленькой победой.

Старый мастер попытался вернуть инициативу. Внезапный выпад бо — не в меня, а в моё копьё! Острый конец с силой ударил в древко у самой гарды, пытаясь выбить его или отвести в сторону. Я позволил. Яри дрогнуло, ушло влево, открывая мой правый бок.

Это была ловушка. Его ловушка. Старик ждал этого мгновения. Как пружина, он развернул шест, и второй конец, описывая молниеносную дугу, пошёл мне в висок.

Но мой секач уже был в движении. Не для удара — для блока. Я подставил массивное лезвие, словно маленький щит, под траекторию шеста.

Дззынь!

Оглушительный звон, от которого заныли зубы. Утяжелённый конец бо оставил на стали секача глубокую вмятину, а отдача прошлась по моей руке до локтя. Но удар был остановлен.

И в этот миг яри, которое я якобы «потерял», ожило. Не как колющее оружие, а как рычаг. Я рванул его на себя коротким движением, и древко легло поверх вражеского шеста, прижимая его к полу. На мгновение мы оба были связаны — оружие японца прижато моим.

Этого мгновения хватило.

Я сделал последний, короткий шаг вперёд. Теперь мы были в зоне ближнего боя, где шест — бесполезная палка. Глаза старика расширились. Он попытался отступить, вырвать бо, но я наступил ногой на древко, прижав его к полу.

И тогда в дело вступил секач.

Не было красоты, только функциональность. Короткий, восходящий удар от бедра. Японец не мог прикрыться, его руки были заняты шестом. Острое лезвие со свистом вошло ему под нижние рёбра, рвануло вверх, к сердцу и лёгким.

Он не закричал. Лишь выдохнул воздух с булькающим звуком. Его хватка на посохе ослабла. Я выдернул секач, и яркая алая струя хлынула на пол, смешиваясь с узорами ковра. Японец медленно осел на колени, глядя на меня всё тем же непонимающим взглядом, будто не веря, что его безупречная тактика, его многолетний опыт привели вот к этому: к смерти в узком коридоре от рук пацана с кухонным тесаком и укороченным копьём.

Я отступил на шаг, выдернув яри из-под шеста. Бо с глухим стуком упал на ковровую дорожку.

Старик ещё секунду покачивался на коленях, потом медленно повалился набок, в лужу собственной крови. Всё было кончено.

Тишина, наступившая после драки, была густой, звонкой, давящей. Её нарушало только моё хриплое дыхание и отдалённый, навязчивый звон в ушах от удара по секачу. Я опустил оружие, чувствуя, как адреналин начинает отступать, а на смену ему приходит тяжёлая, костная усталость и боль в каждом мускуле. Запах крови, пыли и смерти висел в неподвижном воздухе коридора.

Я обернулся, окидывая взглядом поле боя. Четыре тела. Кусок железа на цепи, валявшийся в стороне, напоминал о моей первоначальной ошибке. Я подошёл к стене, прислонился к прохладной штукатурке и закрыл глаза на секунду.

— Раевский, — прошептал я себе под нос, оттирая с лица брызги чужой крови тыльной стороной ладони.