Я сделал ловкий кувырок и с гордостью поклонился.

— Тогда все, Хью. — Горбун поправил на мне тунику. — И еще одно… Просто заставить их смеяться — этого мало. Рассмешить способен любой дурак. Шлепнись физиономией об землю — и готово. Настоящий шут — тот, кто завоевал доверие двора. Можешь читать стишки или нести любую чушь — не важно, но так или иначе ты должен говорить правду. Недостаточно вызвать у своего господина улыбку — ты должен заставить его прислушиваться к тебе, добраться до его уха.

— Я доберусь до уха Болдуина, можешь не сомневаться. А потом отрублю его и принесу тебе.

— Отлично. Мы сварим из него суп! — расхохотался Норберт и дернул меня за руку, как будто хотел отвлечь от чего-то. В глазах горбуна блеснули слезы. — Ты уверен, Хью? Дело стоит риска? Будет жаль, если мы потратили столько сил и времени, а она… Уверен, что твоя жена жива?

— Я чувствую это всем сердцем.

Он вскинул кустистые брови и улыбнулся.

— Тогда иди, парень. Найди свою возлюбленную. Ты мечтатель, но, черт возьми, каждый хороший шут в душе мечтатель, верно? — Горбун подмигнул и высунул язык. — Чмокни ее за меня.

Глава 37

Утро выдалось прохладное, и низкое солнце едва пробивалось сквозь серую пелену тумана. Эмили встретила меня на мощенной камнем дороге за воротами замка.

— Ты рано поднялся, Хью де Люк.

— И вы тоже, госпожа. Простите, что не позволил вам выспаться.

Она улыбнулась.

— Надеюсь, ради доброй цели.

— Я тоже на это надеюсь.

На ней была коричневая накидка, которую она всегда надевала к заутрене. Эмили подняла воротник, пряча горло от сырого тумана. Я стоял перед ней в жутком шутовском облаченье.

— Слышал, это вам я обязан новым костюмом. Благодарю.

— Не за что. — В ответ на мой поклон она сделала реверанс. — Шут не может исполнять свои обязанности без соответствующего одеяния. К тому же остальная твоя одежда издает не самый приятный запах.

Я улыбнулся и посмотрел в нежные зеленые глаза.

— В этом наряде я чувствую себя перед вами полным дураком.

— А по-моему, ты выглядишь просто молодцом, если можно так сказать. И костюм тебе идет.

— Шут не может выглядеть молодцом. Это неправильно. Люди привыкли к другому.

Ее глаза блеснули.

— Разве я не говорила, Хью, что имею обыкновение делать и говорить то, что другие считают неправильным?

— Говорили.

Мы долго стояли, глядя друг на друга, заменяя слова молчанием. В груди моей теснились самые разные чувства. Эта прекрасная девушка сделала для меня так много. Если б не она, меня уже не было бы в живых — только окровавленные останки у обочины. Я протянул руку, коснулся ее пальцев, и как будто искра пробежала между нами.

Я продлил прикосновение, и она не спешила прерывать его. Не убрала руку. Не отступила. Мог ли я мечтать о таком?

— Я столь многим вам обязан, госпожа. Боюсь, это долг, вернуть который мне не по силам.

Эмили гордо вскинула подбородок.

— Ты ничего не должен мне, просто продолжай то, что начал, и благополучно достигни цели.

Я не знал, что еще сказать. У меня никогда никого не было, кроме Софи. Каждую ночь в моей голове кружились тысячи образов, тысячи картин нашей прежней жизни, мои руки тянулись к ней, мое сердце летело к ней. Я любил свою жену, и тем не менее эта женщина сделала для меня так много. Ничего не получив взамен. Я хотел обнять ее и рассказать о своих чувствах. Это желание нарастало во мне, становясь все сильнее, и я уже дрожал, сдерживая его из последних сил.