— А ты ко мне заезжай, — быстро предложила Евлания. — У меня всегда есть. Мамане-то кланяйся, пусть не забывает свою деревню.

— Вспоминает, вспоминает. Любите вы, старушки, из ничего сказки выдумывать.

— Старушки… — Евлания даже руками всплеснула. — Это кто хоть старушки-то? Мы ли, че ли, с твоей матерью?

— Не я же! — раскатился хохотом Кольша. — В-во! Мать тоже обижается. Намажется кремом и пристает к отцу: «Помолодела я, Иван?» Умора!

— Ну ладно, поезжай. Посмотрим, как ты сам в пятьдесят-то годов состаришься али нет.

Это уж вовсе рассмешило Кольшу, и он, хохоча, развернул автобус.

Евлания еще немного подумала про мать его, Ксюшу, подивилась быстротечности времени и в какой-то уверенности, что Кольша никуда не сорвется из колхоза, останется, застребышек, с матерью, вернулась в ограду.

У заплота, закрытые старыми половиками, стояли кули с картошкой.

— А ведь и вправду, должно быть, не приедут принимать ее. — Она давно привыкла говорить вслух сама с собой. — Дак куда же я с картошкой-то?

Она прошлась по ограде, вошла в стайку. Даже запах навоза давно выветрился в ней. В углу еще с прошлой осени лежала большая куча соломы — везли на тракторе солому на ферму, возле ее дома обронили почти три навильника, не пропадать же добру, все равно бы машины в снег втоптали, взяла и перенесла в стайку. Хотела в гряду огуречную вложить, да навозу привезли достаточно, обошлась.

Торопиться ей было некуда — выходная. Она вошла в огуречник. Там, приваленная к забору, лежала колода, из которой она раньше кормила свиней. Отвалила ее. Колода была легкой, основательно проветрившейся за годы. Евлания унесла ее в стайку. Постояла. Потом, взяв лопату, начала окапывать стайку. Она еще не совсем уговорила себя взять поросенка, но в ней просыпался крестьянский азарт, заботы, связанные с поросенком. А когда уж перетаскала всю картошку в подпол, не оставляя места надежде на заготовителей, то наверняка знала, что завтра выпишет себе поросенка, а там будь что будет!

…Она долго приглядывалась к розовым поросюшкам, свинарка и весовщица поторапливали ее, а Евлания даже огрызнулась, мол, тут спешить не след. Потом взгляд ее уцепился за длинненького, рюхающего в углу клетки поросенка, она ухватила его поперек и потащила, визжащего, к весам, довольная.

— Вот этого. — И сунула в корзину на весах. — Ишь, какой басенький, — чесала у него за ухом, — ишь, какой хрячок, — говорила она Тюньке Романовой. — Как глянула, так и понравился.

— Повезло тебе, — порадовалась Романова. — Тут, видно, один хрячок и был, остальные свинки. Но я все одно пару беру.

…Поросенок забился в солому и тихо лежал.

— По мамке тоскуешь, а? — разворошив солому, потянулась к его уху Евлания. — А я, гли-ко, че тебе достала, парень! — Она, высоко подняв банку, вылила в миску — колода ему пока велика — молоко из заменителя. — У нас тут можно достать, если хорошо попросить. Тоже, поди, люди. А я подъехала к кладовщице с отравой для мух. Дефицит почище заменителя. Побалуйся, а потом, парень, картошку будешь есть. Знашь, сколь ее у меня, картофки-то?

Поросенок тянул молоко из заменителя. Евлания стояла над ним, любуясь.

— Вот, парень, пей давай. Телятки тоже его пьют. Молоко, парень, не про вас, в городе его ждут. Может, насмелюсь я корову купить, погляжу, как наладятся теперь с сенокосом-то. Одной-то, парень, худо корову держать. Только погляжу на внуков — душа замирает.