К Октябрьским праздникам приехала дочь с семьей. Младшая внучка, Танюшка, побежала смотреть поросенка — никогда не видела живого поросенка, только по телевизору.

— А он не укусит? — боязливо спросила она Евланию.

— Да он же совсем дитя, — успокоила Евлания. — Как ты.

Девочка засмеялась, однако, все еще сторонясь, потянулась рукой к поросенку.

— Баба, а по телевизору тоже про Хрюшу в «Спокойной ночи, малыши!» показывают… Хрюша, Хрюша. — Вытянув губы трубочкой, внучка едва коснулась поросенка. — Ой, он меня не боится! Хрюша.

— Вот и имя ему внучка придумала! — сказала дочери Евлания. — Хрюша! Он и есть Хрюша, хрю да хрю! На ту осень будете с мясом.

Зима выдалась лютая. Хрюша почти не вылезал из соломы. Евлания возила ее на санках с фермы, не убирала старую, чтобы было теплее. Хрюша хорошел, наливался. Посмотрит Евлания на него — самой нравится, плюнет три раза через левое плечо, чтоб не сглазить, а уж Тюньке Романовой даже не показывала, та сама говорила, что глазливая, себя похвалит — через час «заломат», а кого другого, так три дня человека корчит.

Весна оголила старую огуречную гряду, и Евлания решила выпустить боровка во двор, чтоб убрать навоз. Хрюша носился по двору, потом перевернул колоду и подрывался под ноги Евлании. Она хохотала, потешаясь над его озорством, и думала, что пора Хрюшу холостить. А то мясо будет плохое. Забота эта растянулась на неделю. Ветеринарного врача, своего, деревенского мужика, зимой перевели на работу в сельхозуправление, в район, а на его место прислали молоденького, в очках, такого серьезного, что доярки два раза на день халаты стирали. Глянет — как пришьет к месту. Свой-то старый врач холостил весело, всем в один день, рука была легкая у человека. Новый же врач — пришлый. Как к нему подступиться? К тому же вся деревня держала свинок, боровок-то вот у Евлании да еще у управляющего.

— Холостить-то думать? — спросила Евлания у управляющего.

— А на што? Все равно сдавать буду. Знаешь, сколько проболеет? Весу убудет. Городские так съедят, натолкают луку-чесноку, все улетит.

— М-м, — неопределенно протянула Евлания и понесла свою заботу дальше. Ей ведь тоже мясо в город отправлять, зачем она детям будет плохое мясо класть? Веки вечные поросят холостили, чтоб только ел и вес набирал.

— Дак ты к очкарику-то подойди, — присоветовала Тюнька Романова. — Поди, врач, поди, умет.

— Для одной-то не насмелится. — Евлания посмотрела на Тюньку.

— Вот язви тя в душу! Как у нас все на коромысле зыбатся, а? — Хлопнула себя по бедрам Романова. — Нет чтоб сказать: бабы, кто хочет холостить, плати в контору, мы все обстяпам!

— Так оно вобче-то, — охотно согласилась Евлания.

— А у меня друга беда! — вздохнула Романова. — Свинки беспокоятся. Природа, мать ее за ногу! Че им, жрут, спят. Я уж касторкой поила, содой, впроголодь держала… Гли-ка, Евлаха, очкарик копотит на своей драндулетке, давай остановим!

Они выскочили на дорогу, замахали руками. Машина остановилась.

— М-м, я к вам с просьбой… у меня Хрюша…

— Свинья, что ли? — перебил ветврач.

— Ну да, м-м, надо холостить, а некому…

— Коновал я вам, что ли? — И дверца машины резко захлопнулась, машина рванула с места, оставив растерянную Евланию и рассвирепевшую Тюньку Романову.