Барон Палачей презрительно скривил рот и высоко вскинул подбородок.

— Я — бедный дворянин, — спокойно произнес он. — У меня нет ничего своего, кроме офицерского патента от Его Величества императора да хорошего послужного списка. Но и за тысячу талеров я бы не согласился пощадить шкуру господина, осмелившегося оскорбить меня!

— Пусть господин больше заботится о своей шкуре, чем о моей! О своей я сам позабочусь! — злобно крикнул бородач. Лицо его побагровело, глаза почти вылезли из орбит. — Пусть господин очистит дорогу! Я ухожу!

— Что это вы так кричите? Или в вас вдруг взыграла оленья храбрость? — с усмешкой спросил капитан. — Если господин будет так сильно надуваться, то, не дай Бог, еще лопнет, как Иуда после повешения!

— Как Иуда после повешения? — заорал бородач, разгораясь злобой и одновременно испытывая страх перед боевым офицером. — Господин, кажется, забывает, что я тоже дворянин и рожден в благородном звании. Я тоже ношу при себе шпагу, и, клянусь вам, она не крепко сидит в ножнах!

Барон Палачей презрительно улыбнулся, отступил в сторону и указал концом шпаги на открытую дверь.

— Я могу сейчас же удовлетворить господина! Согласно правилам чести я охотно выйду во двор для поединка с господином!

— Бог велит иначе! Бог велит иначе! — быстро сменил тон испуганный таким оборотом дела крестный, который уже успел добраться до двери. — У меня больше нет времени, абсолютно нет времени слушать господина. Я уезжаю. Если я вас чем-нибудь оскорбил, встретимся как-нибудь в другой раз. А на сегодня довольно, меня ждут неотложные дела!

Изо всех сил пытаясь сохранить гордую осанку, он ринулся вниз по лестнице.

Барон Палачей презрительно проводил его взглядом, а затем обратился к барышне:

— Прошу извинить меня, мадемуазель, — сказал он, сняв шляпу, — но этот ваш крестный, при всем моем к вам почтении, не что иное, как шелудивый пес! Он не стоит удара шпаги. Любой мальчишка с улицы может запросто надавать ему по носу — и это будет вполне справедливо!

— Он принуждает меня выйти за него замуж, — сказала девушка, слабо улыбнувшись. — Говорит, что делает это в память о дружбе с моим покойным отцом и ради моего избавления от нужды и разорения.

— Ну, если это зовется дружбой, — заметил капитан, — то я лучше буду дружить с волками в лесу! Однако мадемуазель сказала, что она помолвлена. Позвольте узнать, кто же этот счастливец, что имеет честь быть женихом столь благородной девы?

Бродяга слушал все эти речи как во сне. Его терзала внезапная и безумная мысль: а что, если бы он вдруг стал не тем, кем он был, не вором без роду и племени, а тем человеком, с кем помолвлено это высокородное дитя? О, как нежно он бы обнял ее, как крепко прижался бы щекой к ее щеке!..

Испугавшись овладевшего им исступления, он вздрогнул и глубоко вздохнул. «Нет! — думал он. — Это невозможно. Мне остается лишь надеяться, что Господь в своей милости отвратит мое сердце от порока!»

— Господин капитан был так добр ко мне, — говорила в это время девушка, — что я охотно расскажу ему обо всем. Мой суженый — шведский дворянин, друг моего детства. Еще тогда я обещала ему мою руку и сердце. У него на пальце мое кольцо, а я ношу полученное от него. Но от него уже давно не было вестей, и я со страхом думаю: а вдруг он забыл меня? Но я его никогда не забуду! Его зовут Христиан фон Торнефельд, он крестник

моего отца и мой кузен со стороны мамы.

«Господи, да может ли это быть?! — подумал бродяга в безграничном смятении чувств. — Она говорит о том щенке с мельницы.