— Такая огромная река, что опресняет море до самого горизонта? — недоверчиво произнес хромой. — Но это же невозможно! Такой реки просто не может быть!

— Вот и я ему так же сказал, — ответил картограф. — Но он по-прежнему уверял, что говорит чистую правду.

— А что если мы оказались у берегов континента, намного большего, чем Европа?

— Возможно, — согласился капитан. — Однако ученый, коим я смею себя считать, не должен делать подобных заявлений, не собрав достаточного данных и описаний, а тех, какими я располагаю на сегодняшний день, явно недостаточно, — покачал он головой. — Даже если верить Сьенфуэгосу и Пинсону.

— И как же он будет называться? — спросил хромой. — Получается, у нас теперь уже не три, а четыре континента, и у него должно быть имя. Европа, Азия, Африка... Как будет называться четвертый?

— Любопытный вопрос, — согласился картограф. — Только не думайте, что он не приходил мне в голову, когда я чертил свою «карту мира». Порой меня и впрямь одолевало искушение дать ему имя: ведь, в конце концов, я первым нанес на карту контуры этого материка. Но, с одной стороны, мне не хотелось называть его «землей Колумба» — ведь эта земля принадлежит не Колумбу, а всей Испании; а с другой стороны, я пришел к выводу, что не мое право — давать ему имя; это право принадлежит королю и королеве, только они вправе решать.

— А почему не Новая Испания?

— Потому что если этот континент действительно столь велик, как мы предполагаем, то боюсь, что к тому времени, когда мы его освоим, великое дитя затмит свою мать, а потому это выглядит несправедливым.

— Любой другой человек, не столь щепетильный, как вы, без колебаний назвал бы его своим собственным именем, — заметил Сьенфуэгос.

— Моим именем? — расхохотался де ла Коса. — Как вы себе это представляете? «Земля де ла Косы» — почти Козы?

Перестав, наконец, смеяться, он покачал головой.

— Пожалуй, это и впрямь было бы забавно, вот только нет у меня такого права.

— Но ведь именно вы и дон Алонсо де Охеда первыми открыли новый континент, — напомнил Бонифасио Кабрера. — До того все считали, что открытые Колумбом земли — всего лишь несколько островов у границ Сипанго. Я хорошо это помню.

— Разумеется, — признал моряк. — Более того, я и сам прекрасно помню, сколько людей, включая адмирала, клеймили нас безумцами и проходимцами, но я по-прежнему отказываюсь бороться за эту славу, пусть даже заслуженную.

— Несмотря на то, что человек, именем которого вы хотите назвать континент, упрямо твердит, что этого континента не существует?

— Он много чего твердит. Но я не для того прожил честную трудовую жизнь, чтобы остаться в истории похитителем чужой славы. И если уж мне суждено остаться в памяти людей, то пусть они помнят мои пусть маленькие, но честные заслуги, чем большие, но краденые.

— А вы нисколько не изменились, — заметил канарец. — Вы навсегда останетесь для меня первым учителем, и я всегда буду этим гордиться.

— А никто и не меняется: каждый остается таким, каким родился, — просто ответил тот. — На самом деле поступки человека мало зависят от того, где именно он родился и в какую эпоху. Для нашей совести не имеет значения, что думают о нас другие, для нее важно лишь то, что думаешь о себе ты сам.

12  

Брат Николас де Овандо с первой минуты показал себя человеком справедливым, честным и решительным, но при этом непримиримым расистом, питавшим почти болезненное отвращение к любому «голому дикарю», оказавшемуся поблизости.