Щенки расступились. К Лене мягко подошел Голиаф. Наклонил голову и осторожно коснулся мохнатой щекой Лениной щеки. Жест не животного, но божества. Божества, которое живо не потому, что в него верят — какая уж теперь вера! — а потому, что есть жизнь и есть смерть, есть люди и есть собаки.

Лене показалось, что он сказал: «Ты не справишься».

А потом опустился на одно колено, подставляя спину.

6. Из мемуаров черного мага

За окном кухни, очень далеко внизу, шумела слабыми листиками весенняя ночь. За кухонным окном совсем рядом в вековечной неподвижности застыло небо. На столе, в граненом стакане, каких я сто лет уже не видел, стыл предназначенный мне чай. Напротив меня, на табуретке, сидела Катя. Она помешивала ложечкой напиток в своей чашечке и не хотела заговаривать первой. Я тоже не хотел. Вадим поместился чуть в стороне, на табурете, подперев стриженым затылком холодный кафель стены. Капала вода из крана.

— Вы живете один? — спросила Катя наконец, когда поняла, что меня никакой паузой не заставишь высказаться первым.

— Да.

— А где ваши родители?

— В другом городе.

— Вы давно оттуда?

— Давно.

Она помедлила, словно не решаясь спросить что-то… а потом спросила, с очень резким выражением лица, и сделала головой такое движение, как будто боднула лбом воздух:

— Чего вы боитесь?

Трудно сказать, что ошеломило бы меня больше, чем этот вопрос. Лицом своим я всегда владел превосходно, она никак не могла догадаться, что же тревожит меня. Лена бы… Лена, может, и могла.

Неужели это как-то связано с генами?! Неужели она сейчас догадается… неужели она сейчас скажет что-то, и вскроет нечто, что я сам в себе понять не могу?

— Вы боитесь одиночества? — снова спросила Катя, и я едва не вздохнул с облегчением.

— Одиночества точно не боюсь, — я широко улыбнулся. — Есть гораздо больше вещей…

— А по-моему, боитесь, — Катя смотрела на меня, и мне казалось, будто это она, а не я, медиум, будто это она способна читать мои мысли. — Вы совершенно разучились общаться с людьми.

Я снова улыбнулся, но улыбка вышла скорее кривой ухмылкой. Плохо.

— Вот уж нет так нет.

— Если бы Лена была жива, — она совершенно меня не слушала, — она смогла бы с этим что-то сделать. Лена была… ну, она была странная. Ничем не интересовалась, кроме своей математики и вас. И все-таки что она действительно хорошо умела… вы знаете, она удивительно понимала людей. Просто удивительно, — Катя перестала смотреть на меня, вместо этого она принялась выписывать пальцами какие-то сложные фигуры на клеенке. Не повторяла узор — цветочки в клеточках — а вела какую-то совершенно свою, особую линию. Только вот логику этой линии я не мог уловить.

— Я догадываюсь, — снова продолжила Катя, — из-за чего вы могли заметить мою сестру. Вы, кажется, человек, крайне отгороженный от мира. А она пыталась разгадать вас. Такой интерес к вашей персоне был необычен. Думаю, вами мало кто интересовался.

Услышь я такое года три назад, гневно вскочил бы и ушел. Год назад — срезал бы ехидным замечанием. Да не из тех, над которыми смеются, а из тех, после которых глотают слезы. Сейчас… сейчас я продолжал молчать. Может быть, не столько перемены во мне были тому виной, сколько дело было в том, что в тихом Катином голосе, в ее опущенных глазах, в ее бледном лице не видел желания задеть или унизить меня. Она просто говорила, что думала, с предельной искренностью.