Впрочем, меня еще хватило, чтобы ответить:

— Я бы сказал, что мною интересовались слишком многие.

— И никто по-настоящему, так? — подхватила Катя с грустным энтузиазмом. — У вас очень красивое лицо. Вообще, вы очень красивый и голос у вас приятный. Поэтому вы были объектом самого пристального внимания, и ваше непробиваемое поведение создавало вокруг вас ледяную корку, своеобразную легенду… те редкие искренние люди, которые появлялись в вашем окружении, так были очарованы красотой этой легенды, что даже и не пытались проникнуть глубже… туда, где прячется настоящий Сергей Морозов.

— Я нигде не прячусь, смею вас уверить, — давно замечал за собой: когда я злюсь или растерян, начинаю говорить языком из старинных романов.

— Тогда почему вы сейчас сидите у нас на кухне, а не переживаете свое горе в одиночестве? Почему оно у вас вообще есть, это горе? Почему в двадцать три года вы не имеете даже подруги? Почему вы не рискнули подойти к девушке, которая вам нравилась, и которая любила вас… В конце концов, ничего ведь могло и не быть! Если бы она была вашей девушкой… если бы она в тот вечер шла к вам, а не домой… или если бы она бы вам позвонила, и вы бы ее подвезли… у вас ведь есть машина, я знаю! Ничего ведь могло и не случиться!

Кажется, в ее голосе слышались слезы.

— Вы меня обвиняете? — спросил я как можно жестче, и даже приподнялся со стула. Гнева я почему-то не испытывал, скорее растерянность.

— Нет, конечно, — Катя подняла голову — она не то чтобы плакала, но глаза у нее блестели. — Нет. Мне даже вас не жаль. Я просто пытаюсь… сопереживать вам. Понять, что вы чувствовали. Мне очень бы хотелось помочь вам. Хотя бы потому, что Лена вас любила. И еще потому, что вы… неплохой человек.

Я бы не удивился, если бы мое тело покачнулось. Но нет, оно осталось стоять, ибо сказались годы жестокого самоконтроля. Сложно объяснить все это… боже мой, что не сложно, когда дело касается человеческих чувств!

…Возможно, кто-то плохо поймет, какое сильное действие произвели на меня эти крайне простые слова. Все дело в том, что никто никогда не говорил мне, что я хороший человек. Только «хороший мальчик», но те времена давно прошли. Да и не в самих словах было дело. То, как она это сказала… и главное, почему…

— Катя все время всем помогает, — неожиданно подал голос Вадим. — Она, так сказать, ангел на полставки. Вам, Сергей, ужасно повезло.

Он был крайне серьезен.

— Вы тоже знаете, как меня зовут? — спросил я с легкой иронией. Ирония была изрядно вымученной: Катя ни разу не назвала моего имени с того момента, когда мы столкнулись у подъезда.

— Знаю, — Вадим кивнул. — Это… ну, очевидно. Вы не хотите остаться ночевать сегодня здесь?

— Благодарю, я живу через двор, — отозвался я холодно. — К тому же, квартира, кажется, не ваша.

— Вам может быть очень опасно оставаться одному, — покачал он головой. — Особенно, если вы еще не отказались от вашего самоубийственного плана.

Это, кажется, был последний удар по моим несчастным нервам. Я понятия не имел, что так слаб на самом деле. Мне всегда казалась, что нервная организация у меня может выдержать как минимум два конца света.

Все же, у меня хватило сил снова сесть на табуретку, как ни в чем не бывало.

— Вы думаете, я собираюсь покончить с собой?

В душе я лелеял надежду, что, может быть, действительно так и обстоят дела.