Что касается Матвея Головастова, то он самой Лене не нравился — прежде всего, внешне. Мрачный, круглоглазый, он расхаживал взад-вперед по холлу, бормоча что-то себе под нос и высоко поднимая голенастые ноги, как будто перешагивая через невидимые препятствия. Ну чисто аист. По словам Вика, он был очень сильным эмпатом, страдал от этого, потому что не мог экранировать чувства других людей, и почти ни с кем не общался. Вик считал, что он на самом деле скрытый мазохист, иначе давно бы уже научился отключаться, как то умели все остальные немногочисленные эмпаты тринадцатого отделения, какая разница, какого уровня талант. «Впрочем, — добавил Вик со смешком, — чего еще ждать от доцента марксизма-ленинизма!» Один раз Лена попробовала завести с Головастовым разговор, но это получилось очень неумело и, кажется, эмпат посмотрел на нее особенно высокомерно. С тех пор она всегда проходила мимо без всяких телодвижений.

Зато с призраком — Сергеем Петровичем — Лена болтала помногу и часто. Он был неиссякаемым источником сплетен, еще более обширной «энциклопедией Ирия», чем даже Вик, хотя и попал сюда позже (вроде бы). Добиться, за какое прегрешение его лишили плотного тела, Лене так и не удалось. Зато она выяснила, что он был официальным секретарем и помощником всемогущей Софьи Алексеевны, каковым качеством чаще всего пренебрегал, предпочитая выступать в амплуа доброго дядюшки.

Лена думала: а окажись она в таком положении, как у него, нашла бы в себе запасы оптимизма и жизненных сил?.. Ох, вряд ли. Скорее бы, шаталась вокруг и ныла.

Кстати, о нытье. По этому поводу Лена начинала просто ненавидеть себя во время занятий с Кариной. Рыжая малявка доводила ее буквально до судорог. Она была невыносима. Она много требовала, хотя по большей части ее уроки проходили едва ли не в форме притч, рассказываемых на заваленке. Она умела озадачивать. И, что самое худшее, — при своей тщедушной, недокормленной внешности, она вела себя как шестидесятилетняя старуха.

Для последнего у нее некоторые основания были.

От Сергея Петровича Лена узнала, что Карина Георгиевна Джугашвили родилась в 1939 году, в Москве. Умерла же она в пятьдесят третьем, да не как-нибудь, а будучи задавленной толпой на похоронах Сталина. Этого Карина не скрывала, и даже любила горько пошутить: «Самая верноподданническая смерть». Кроме того, Сергей Петрович рассказал под большим секретом: когда Карина только попала к симарглам, для нее самым крупным огорчением было то, что ее не успели принять в комсомол. Теперь же Карина большевиков ненавидела, ненавистью холодной и рациональной.

Вела Карина себя почти на свой «календарный» возраст — по крайней мере, Лене казалось, что именно подобного поведения следует ожидать от высохшей желчной старухи. Это ее в Карине раздражало: Вик-то вон ничего подобного из себя не изображает, хотя мог бы! Но она скоро поняла, что соответствие «возрасту» в Ирии — дело вкуса. Карина любила подчеркнуть, что ей уже за шестьдесят. Возможно, потому, что на вид она была моложе всех, а на самом деле — одной из старших. Почему-то среди симарглов почти не было родившихся раньше двадцатых годов. Зато очень много было народу из пятидесятых-шестидесятых.

«Так уж совпало», — говорил Вик.

Симарглы очень не любили обсуждать вопросы, касающиеся их прошлого или того, как организована жизнь в Ирии. Спрашивать было крайне неудобно, тем более, что Лене не очень-то хотелось услышать ответ.