И показал им листок своего блокнота. На нем было нарисовано испуганное девичье лицо, приоткрывшее рот в отчаянном крике. Лена никогда раньше не видела ее, но испытала смутное чувство, что эта девушка ей знакома. И в любом случае было ясно — ей очень-очень плохо.

Девушка смотрела с мятого листка бумаги, а казалось — с другого измерения. И Лена отлично знала, что талант художника здесь ни при чем.

3.

Дни тянулись странные, очень легкие, практически невесомые. Это нравилось. Дурные предчувствия по-прежнему оставались, но где-то далеко, не тревожа сердца. Ирина улыбалась солнцу, когда просыпалась, и улыбалась луне, когда засыпала. Она не читала книг. Она не смотрела телевизор. Она не ругалась с матерью. Она ждала. Что-то должно было случиться…

На работе все было по-прежнему. Все так же вкалывала, механически разрисовывая одинаковые лица, даже улыбалась и мурлыкала что-то про себя. Ничего особенного: то же, что крутили по радио. Помнится, в основном «Корни».

Еще Ирина почти ни с кем не разговаривала. Ни с матерью — что с ней, в самом деле, говорить? — ни с коллегами по работе (Наталья Евгеньевна способна болтать исключительно о болячках своей ненаглядной доченьки и о том, светит или не светит ее муженьку повышение, а с заведующим что-то обсуждать — это надо совсем из ума выжить…). Да и в мастерской была совсем не та атмосфера, чтобы вешать на стену картинки «Хомячок в гневе» и всякое прочее в том же духе. Ира и Наталья Евгеньевна просто приходили сюда, и каждый раз словно умирали… В комнате стоял дух невозможности, запредельности, отрезанности от всего остального мира. Здесь всегда по углам копилась темнота, в которой обрастали паутиной обломки чужих тел. На самом деле никаких обломков там быть не могло — уборщица мыла пол через каждые два дня — но Ира словно видела воспоминания о них. Мороз продирал до костей, и даже дальше, в самую суть существа. Когда потом ты оказывался на улице, солнечный свет уже ничего не мог с тобой поделать, и только через некоторое время ты начинал неуверенно понимать, что на свете существует что-то еще кроме запаха краски и пустых, ничего не выражающих искусственных лиц. Но это понимание еще довольно долго оставалось абстрактным.

Наталья Евгеньевна сильно нервничала, но с работы не уходила, потому что платили хорошо. Она даже приносила из церкви толстые восковые свечи и святую воду. Никакого эффекта это не возымело, разве что заведующий совсем расчихался от запаха топленого воска.

Ирине было все равно. Иногда она даже не произносила ни слова целыми днями, и это ее вполне устраивало.

А потом появился он… Да не в мастерской, а у нее на квартире.

Он просто сел однажды на подоконник закрытого на зиму окна, окинул веселым взором внутренности ее комнаты, забитые старой бумагой, лежащую без сна девушку, и жизнерадостно произнес:

— Привет! Давай знакомится. Меня зовут Михаил.

И спрыгнул с подоконника.

— Ты кто? — спросила Ирина, без особого любопытства, правда. Комната была залита светом белых уличных фонарей, и в этом сиянии, отдаленно напоминающим тусклую над городом луну, ей было не до страха.

— Я? — он белозубо улыбнулся. — Я — злодей, красивый и обаятельный. Понимаешь, в каждой истории должен быть свой злодей.

— Хочешь сказать, что я героиня?

— Нет, ты жертва.

— Ты меня убьешь или похитишь?

— Вообще-то, по замыслу я должен был съесть твою душу. Правда, забавно?

Ирина засмеялась. Действительно, забавно. Душу можно съесть только у того, у кого она есть.

Она кокетливо поправила волосы и произнесла тоном, который, как она надеялась, должен был сойти за игривый:

— Ну так ешь… Или думаешь, что ты меня этим сильно расстроишь?

Михаил подошел к ней и сел на кровать рядом с девушкой.