— Ну, проросла в мозг и начала манипулировать. А из нас они вот такое же хотят сделать, потому и берегут! Профессора небось уже съели, не просто же так его к нам не привели. Или эти ребята на самом деле — биороботы, созданные на базе живых людей!

— Кто‑то смотрит слишком много фантастики, — поморщившись, укорил дядя.

— Борь, не скажи, — заступился за моего братца Василич. — Парень дело говорит. У тебя что, есть более разумные объяснения? Поделись!

— Нет, — вынужден был признать капитан. — Но они должны быть, нам просто не хватает информации. Может, попробовать разговорить этого меломана?

— Попробовать‑то можно, только как? — вздохнула я. — Он странный какой‑то, заторможенный и весь в себе, — пожаловалась, покрутив пальцем у виска. — Я Ванькину теорию заговора не очень разделяю, но они правда похожи на роботов, просто высококачественных, склонных к творчеству и способных ценить прекрасное. А вот что они с нами сделать собираются, мне тоже совершенно непонятно. Разве что, он утверждал, что мы едем к ним домой; может, как роботы они не имеют права самостоятельно принять такое ответственное решение, и везут нас к хозяевам, разбираться? Что ж у них за хозяева тогда? Может, потомки каких‑нибудь древних колонистов?

— А вот эта версия мне нравится больше всего, — согласно кивнул дядя. — Иначе объяснить их сходство с людьми и знание языка не получается. Язык ведь за всю космическую эру — что первую, что вторую, — изменился незначительно, можно сказать — не изменился вовсе. Есть, кстати, ещё одна странность, мы не сказали; нас с Адой поселили в одной комнате, — сообщил он.

— Ты полагаешь, они заглянули в ваши личные файлы и увидели отметку о женитьбе? — ехидно поинтересовался Василич.

— Я ничего не полагаю, я говорю тебе то, что есть. Нас с Адой поселили вместе, как будто действительно знали, что мы муж и жена. При этом, обрати внимание, Алёну с Ваней, хоть они и кровные родственники, расселили. Может, кстати, поэтому и расселили, что они явно не могут быть парой. И при этом тебя, Жень, тоже не поселили с Алёнкой. То есть, они предположительно имеют представление об институте брака и общие моральные нормы у них близки к нашим. Ну, или они действительно ознакомились с нашими документами, — с иронией резюмировал дядя.

Некоторое время мы продолжили делиться впечатлениями. Ни к каким выводам, разумеется, не пришли, но хоть наговорились вдоволь: сидеть в одиночестве и тишине устали все. Да особенно и не пытались, сосредоточившись на простом и понятном. Василич (при поддержке брата) пожаловался на кормёжку и посокрушался об отсутствии мяса, я поплакалась о невозможности нормально вымыть голову, тётя Ада поворчала обо всём сразу — и о ненормальном рационе, и об отсутствии распорядка, и об антисанитарии. И всем стало легче. Как оказалось, сильнее тяготили не условия содержания, а невозможность поделиться с кем‑то собственным возмущением и получить согласие и искреннее сочувствие от близкого человека.

Мы обнаружили, что ведущие в соседние комнаты арки не исчезают и не пытаются снова изолировать нас друг от друга. Но стоило кому‑то выйти, проём затягивался мутной голографической завесой. То есть, понятие личного пространства нашим тюремщикам было знакомо. Поначалу все сошлись на том, чтобы остаться спать вместе, но постепенно к этой идее остыли и решили понадеяться на авось. Слишком привыкли все спать именно так, как нас расселили. Василич честно сообщил, что храпит, Ванька сопел и ворочался (он с раннего детства так спит), дядя тоже похрапывал, а лично я привыкла спать в тишине и не могла уснуть под любые шорохи. Поэтому разбрелись в итоге по своим камерам, оставив в одиночестве и брата; так получилось, что именно его закуток оказался посередине и стал местом общего сбора.