— Если вкратце, их существование приводит к полному угнетению функций мозга носителя вплоть до полной атрофии.

— Но кто‑то всё‑таки выживет? — с надеждой уточнила она.

— Да, трое уже вполне пришли в себя, — кивнул Сур.

— А лечили вы их, надо думать, подселением симбионта?

— Иными путями мы неспособны взаимодействовать с этими существами, — мужчина развёл руками. — Те, кого мы довезли сюда, прошли через эту процедуру, но не всем она помогла.

— Но ведь мазуры со смертью носителя погибают, так? И отделить их нельзя? — хмуро уточнила я.

— Да, конечно, — кивнул он. — Но попытаться стоило.

Я понуро опустила взгляд. В последних словах, хоть это и был ответ на вопрос, чудился намёк на состоявшийся пару минут назад разговор.

Своей грубой прямолинейностью и этой сценой с ядом Сур выбил меня из колеи. Обида не прошла до конца, но переплавилась в иное качество. Почему‑то было очень неприятно слышать, что моё поведение он считает детским, и сердилась я уже скорее на это, чем на собственно предпринятые меры. Значит, как целоваться — взрослая, а как…

На этом мысль останавливалась. А когда всё же удалось подтолкнуть её вперёд, я вдруг сообразила, что именно это меня и зацепило в его поступке больше всего. Не абстрактное предательство, — в конце концов, он же мне не родственник и не друг, чтобы подобное могло ранить, — и даже не появление в организме постороннего обитателя (тем более, при ближайшем рассмотрении мазур оказался совершенно безобидным существом). Задело, что Сур повёл себя со мной как с неразумным ребёнком, которому бесполезно что‑то объяснять. И, похоже, своим дальнейшим поведением я только укрепила его в этом мнении.

Пока тётя обсуждала с Сургутом какие‑то тонкости взаимодействия паразитов и симбионтов с человеческим организмом, непонятные простым смертным, я то и дело искоса поглядывала на мужчину и пыталась понять, а почему меня, собственно, так волнует отношение этого типа? Влюбиться‑то в него я не могла за такой короткий срок!

А потом поняла и совсем загрустила. Сур до подозрений в клонировании был похож на пресловутого капитана из моих девичьих грёз. Строгий, решительный, собранный и невозмутимый. И, что характерно, в самом деле спас меня от опасности, разве что на руках не носил. Я же, получается, вместо того, чтобы покорить его умом, красотой и стойкостью к лишениям, закатываю истерики, предъявляю претензии и вообще веду себя не самым умным образом.

И хотелось бы отмахнуться расхожей фразой «так на моём месте было бы с каждым», но я и сама в неё не верила. Потому что первым попавшимся «каждым» был сидящий напротив Василич, и я отчётливо осознавала, что уж он‑то психовать бы точно не стал. Может, только выругался бы грубо. И дядя был бы спокоен. А Ванька, боюсь, и вовсе обрадовался бы такому приключению. Даже странно, что он до сих пор не начал клянчить себе такого вот квартиранта. Разве что тётя Ада тоже обиделась и рассердилась бы, да только она как врач прекрасно понимает, что лечение часто бывает неприятным, и быстро взяла бы себя в руки.

— Алечка, ты спишь, родная? — ласково тронула меня за плечо героиня моих мыслей.

— А? — вздрогнув, я очнулась от задумчивости, обводя внимательным взглядом комнату. Кажется, все собрались уходить и ждали только меня. — Мы куда?

— Точно, спит, — хмыкнул Василич. — С учёными знакомиться! Наш профессор, оказывается, среди счастливчиков: мозг слишком крупный, съесть не успели.

— А Владычица? И пегас?! — опомнилась я.

— Какая Владычица? — растерянно нахмурившись, уточнил Сур.