Ростовский зять приехал в Сарай вместе с женою, Семеновой сестрой, что очень помогло и разговору, и родственному неотяготительному свиданию. Встретились в тот же вечер, после бани, и Маша первая кинулась Семену на шею: «Сема!», этим детским именем враз разорвав кольцо грудного, сложившегося за прошедшие годы господарского нелюбия. Потом, конечно, и ссорились, и даже кричали друг на друга – по-родственному.

Сестру Симеон не видел давно. Она, раздалась, огрузнела, немного словно бы уже и отцвела. Гляделась не прежнею девочкой с узкими прохладными ладошками, а зрелою женщиной, женой, и только во взоре нет-нет и вспыхивало прежнее, озорное, и тогда только он вспоминал, как бегали с нею вместе в горелки, как лазали, обдирая колени и локти, по пыльным чердакам княжого дворца…

Сидели в горницах. В отодвинутые окошка задувало – чужой Итиль нес сюда запахи рыбы и гниющих водорослей, – и потому было не жарко. Неспешно вкушали, от разварного осетра, баранины и сорочинской каши с изюмом уже перейдя к вяжущим восточным сладостям, сушеной дыне, изюму и орехам. Умеренно отпивали русский, настоенный на травах, мед. Избранные бояре, человек десять с той и другой стороны, переговаривали о делах. (От московитов были Михайло Терентьич с Сорокоумом, Феофан, Бяконтов, строгий Александр Морхинин и осторожно-внимательный Дмитрий Зерно.) Бояре уже успели перетолковать о порубежных селах, о данях, что брали допрежь непутем, о татебном, мытном и весчем. Маша уже успела накричаться, укоряя покойного батюшку за лихое самоуправство в ростовской земле. Возмужавший Константин почти весь вечер молчал, коротко взглядывал на московского шурина, прикидывал, решал что-то про себя… Тут, наконец, когда дошло дело до ордынских выплат, и он решился подать голос. Симеон было вскипел, Сорокоум остерегающе глянул на него со своего места, но князь уже и сам сдержал себя. Только брови свело татарским излучьем.

– За ярлык, Костянтин, плачено московским серебром! А выход надо давать в срок все одно! Что ж ты, хочешь сам грабить свою землю?! – И подчеркнул, возвыся голос, слова «сам» и «грабить». Те и другие бояре полуобернулись, тревожно поглядели на княжеский конец стола. – Бремя сие не легко и для меня, – домолвил Симеон тише, – но пременить батюшкову волю теперь нельзя! – Слово «теперь» он произнес с легким нажимом, а «батюшкову волю» было сказано для сестры.

– Ярославль… – начала было Маша.

– Ярославль – да! – прервал ее Симеон строго. – Торговый город! А вам самим выхода в срок не справить!

Сестра с тревожною неуверенностью переглянулась с мужем. Константин поднял обрезанный взор:

– А вам, значит, грабить Ростов мочно?

– Нас и проклянут! – мрачно отмолвил Симеон.

– Брат, – вдруг спросила сестра очень негромко, дабы не услыхали бояре в конце стола, – ты порешил взвалить на себя батюшкову ношу, да?

– Да.

– Не сломишь ся?

– Не ведаю, Маша. Это мой крест, подвиг и долг. – Он помолчал и присовокупил, опустив очи: – Передо всею землей!

«Земля» в лице избранных бояр своих сидела тут же, в одном застолье.