И стая прыснувших дымов ароматно всклубилась из-под сигары в синем бархате вечера.

«Никто не знает, что творится в умах».

«Ослепли. Погибают, и призраки смерти обступят со всех сторон».

«Говорят о том же, всё о том же — говорят о любви и не знают любви…»

«Линию глубины превращают в точку на плоскости».

«Лабиринта глухие стены: Минотавр ждет!»

И пока шумели кругом, Адам Петрович открывал ему душу: «Я люблю ее».

«Всякая ко Христу любовь приближается!

Уноситесь же, милый, на Христовой любви, как крыльях…

Вам дано: о, дерзните, желанный!

Вы на смерть пойдете!

Чем нежнее любовь, несказанней, тем грознее, ужасней встает ненавистное время во образе и подобии человеческом…

Вы любите свято, о, бойтесь, желанный: третий встает между вами!

Странно зовет священная любовь на брань с драконом времени.

Зовет. Все зовет…

Все победит любовь!»

А сбоку кричали: «Чем святей, несказанней вздыхает тайна, тем все тоньше черта отделяет от тайны содомской.

Подле белизны, лазури и пурпура Христова вихрем соблазнов влекут нас иные пурпуры.

Ангельски, ангельски в душу глядятся одним, навек одним».

Вздыбился над домами иерей — вьюжный иерей, белый.

Заголосил: «Соблазн разрушается!»

Замахнулся ветром, провизжавшим над домом, как мечом.

«Вот я… вас… вот я!

Моя ярость со мною!»

И блистал он снегами.

Перед ним, над ним, вкруг него зацветали огни: за ним мстители-воины, серебром, льдом окованные, поспешали.

Яро они, яро копьями потрясали — сугробы мечами мели, мечами.

Точно две встречные волны, столкнулись два эстета в темном углу.

Один шептался с другим. Да, с другим.

«Вы все тот же, вы милый, тот же вечно желанный!»

«Все тот же».

«Вы — мой отсвет улыбок, мой бархат желанных исканий».

«Вы прекрасную любите даму. Да, нет, — полюбите меня».

«Полюбите меня».

«Чем нежнее черные кудри к челу вашему льнут — тем смелее, тем настойчивей люблю я, люблю».

Вот и губы эстетов змеились запретной улыбкой. Да, запретной до боли — змеились, змеились.

Так.

Вскипела в окне, плача гневно, — летела, снеговая царевна.

Так гневно, так гневно склонил, опустил глаза: точно его распинала, крестная его распинала тайна.

Точно рвался с кипарисного древа, рвался.

Ах, да, да! Ему говорил старый мистик: «Они и о тайне, но в тайне и их уязвил соблазн».

Адам Петрович встал. Встал, — скорбно губы застыли изгибом.

И встал…

Руки поднял, заломил, опустил: хрустнули пальцы.

И застыли губы, застыли.

Пусть: застыли.

Возвращался домой. И роились рои: у фонарей рои роились — и у ног рои садились.

Роились.

Белый бархат снегов мягко хрустел у его ног: ах, цветики блесток цветились и отцветали.

Его глаза то цветились, то закрывались ресницей, и парчовая бородка покрылась бархатным инеем.

Прохрустев мимо ее дома, в золотой смеялся ус:

«Кто может мне запретить только и думать о ней?

Думать: да, — о ней».

Бежал, бежал — пробежал.

Невидимый кто-то шепнул ему снегом и ветром:

«Думать о ней? Ну конечно, никто».

Снежно поцеловал, нежно бросил — бросил под ноги горсть бриллиантов.

Бросил.

Стаи брызнувших искр, ослепив, уж неслись: неслись — понеслись из-под ног в белом бархате снега.