|
— «А потом?» — «Будете продолжать службу на командной должности. Как все». — «Даже „все“… Любопытно. Но ведь к тому времени откроются — а вдруг? — собственные красные академии и училища, и мы, уверен, станем не нужны». — «Мало ли дел для человека, который желает трудиться?» Бесполезный разговор, он начитался Чехова (позднего) и весь преисполнен трофимовщиной и призывами к труду и небу в алмазах (это уже, кажется, Горький? Не важно.). «Вы и другое поймете, — он никак не может успокоиться. — Я вижу, вы склонны оправдать Николая Второго. (Ишь как — „оправдать“. Ну-ну…) Возьмите в толк: дело ведь даже не в том, что народ русский давили и убивали с ведома царя. Весь ужас в его личном, человеческом отношении к трагедии народа. Возьмите девятьсот шестой. Генерал Линевич донес, что в Маньчжурскую армию прибыло 14 революционеров — для возмущения порядка. Царь ответил: „надеюсь, они будут повешены“. Я читал резолюцию. В прибалтийских губерниях некий капитан-лейтенант Риттер убивал всех подряд — даже генерал-губернатор просил помощи для усмирения зарвавшегося немца. Царь ответил: „Ай да молодец!“ Вас не убеждает?»
Нет, не убеждает. Но я не стану доказывать, что от рождения убежденного ни в чем убеждать не надобно. Это же бессмыслица, вечная наша русская бессмыслица: царь плох, потому что слушает идиотов. Священник плох, потому что слишком много ест. Народ плох, потому что без меры пьет. Но чем провинилось самодержавие? Православие? Народность? — Прошу извинить. В ближайшее время я не намерен вернуться в русскую армию. Давно не был дома, четыре года на фронте, устал… — Жаль. Вы упускаете свой исторический шанс. Нет, гражданин «краском». Мой «шанс» — это шанс России: или все вернется на круги своя, или… Об этом не хочется думать. Чем им плох царь? Чем он БЫЛ им плох? К началу войны Россия заняла первенствующее положение в мире. Промышленность и сельское хозяйство развивались уверенно и быстро. Строились новые железные дороги, расширялось дело народного образования, блестящей высоты достиг государственный аппарат. Да, был Распутин — преступный, темный, сильный. Был государь — добрый, слабый, некий символ былого монументального правления. Была русская интеллигенция — дурное амбре, ржа, разъедающая и подтачивающая основы самодержавного государства. Но для чего? Но зачем? Они не признаются, но ведь для того только, чтобы Государственную думу заменил Совдеп и «народные комиссары» сели вместо министров. И Охранное отделение превратилось в «Чрезвычайную комиссию». И теперь интеллигенция наша — ничтожные, безликие болтуны — начнет анафемствовать новую власть, как анафемствовала старую. — Вы не понимаете, — вдруг сказал, — меньшинство подавляло большинство и утверждало, что это — для его собственного блага. Теперь же большинство подавит меньшинство для блага большинства. Улавливаете разницу? Отвернулся к окну. Поезд подходит к станции. Через два часа — дом, Аристарх, отдых и — начало работы во имя Твое…
Приходит день, и ты понимаешь, что остались только воспоминания. О тех веселых и счастливых днях (так ли это? Сегодня мне кажется, что так…), в коих была я Наденькой Рудневой, дочерью присяжного поверенного, убежденного большевика, которому поверила безоглядно. Кроме родства физического, есть и духовное. Мне казалось, что соединение их — еще одна ступень к Богу. Рю Дарю, из окна нашей комнаты видна русская церковь: сегодня 6 декабря 1929 года — Никола зимний и тезоименитство царя-мученика, ему исполнилось бы 60. |
