|
Меня никогда не тянуло к женщинам. Все они дрянь — так я считал. Аристарх советовал обратиться к Бехтереву. Я пожимал плечами. И вот — Надя… Я смотрю на нее, она сидит за больным столом под люстрой «модерн», свет падает на ее лицо, оно прекрасно… Я никогда не видел таких красивых, таких добрых, таких возвышенных лиц. И глаза… В них — бездна. В них душа и высокий дух. Благодарю тебя, Господи, ты внял молитве моей, я никогда не просил Тебя о ниспослании жены, я ничего не просил, но Тебе — виднее.)
Евдокия Петровна разливает чай: «Вам покрепче?» — «Благодарю вас, да». — «Россия, бедная Россия… — Она протягивает чашку. — Царь, Керенский, Ленин, Троцкий… За что ей такое?» — «Пути Господни неисповедимы». — «И все же — вы-то, родственник дорогой, к чему стремитесь, чего хотите? Не повторяйтесь, я все знаю от Надежды. Просто я хочу знать: почему возврат к прошлому столь вам желанен?» Что ей сказать? Что Россия была державой? Что государь император Александр Александрович имел право произнести: «Пока русский царь удит рыбу — Европа может подождать»? Что Россия была совестью мира? Что был Достоевский? Все это общее место, увы. Это не доказательство. Но тогда — что? Не знаю. Рецепта у меня нет. Рецепты — это для аптеки. Для России нужно совсем другое. Вера нужна. Осуществление желаемого и уверенность в невидимом. Но и этого я ей не скажу. «Сударыня, Господь излечил истекающую кровью женщину, сказав: „Дерзай, дщерь! Вера твоя спасла тебя!“ Будем дерзать и мы и верить будем — и перестанет литься кровь». Утром явился к месту службы, встретили доброжелательно, получил отдел агентурного осведомления, пробежал несколько донесений: воруют продовольствие, ругают правительство (а за что его хвалить?) и пьянствуют. Вот интересный документ: «Товарищи офицеры! В наших руках остановить братоубийственную войну. Что возрождаем мы? Россию ли? Нет, это абсурд. Зря льем кровь во имя полного истощения России. Довольно! Начнем переговоры с большевиками о мире в залитой братской кровью стране». Эта прокламация обнаружена, по словам прапорщика Солдатова, во всех без исключения частях Томского гарнизона. (Неприятный человек с челкой публичной женщины и свинцовыми глазами, постоянно пьян и держит шофером ту самую — мастодонта в юбке с первобытным именем «Фефа».) Договорился о направлении в Томск зачинщиков, судить военно-полевым судом и публично расстрелять, если же зараза въелась — перебить тайно, имитируя действия большевистского подполья. Получил одобрение, это немаловажно, вскоре мне понадобится помощь офицеров и руководства. Вечером Надя надела красивое старомодное платье тетки, его ушивали все утро по ее фигуре, и мы в обыкновенной извозчичьей пролетке (кареты с гербами у нас пока, увы, нет) поехали в Никольскую церковь — венчаться. Батюшка, благостный, добрый, духовный, грустно улыбнулся: «Кто венцы будет держать?» — «Евдокия Петровна». — «Так ведь это нельзя?» — «А жить как живем — можно?» Разумный священник согласился. Поклонился знамени Ермака. (Странно… Ермак-то ведь не совсем «царский», он скорее «вольный», ну да все равно.) Потом долгий обряд, и помню только глаза Надежды, теперь жены (благословенна ты в женах — удивительные слова!), и возглас священника: «Мир всем!» Дома (Евдокия Петровна отдала нам свою спальню) увидел на стене большую фотографию: пожилой мужчина с лицом пророка и две девушки нежно прижались к нему. Одна — Надя, вторая… — Это моя сестра Вера, — жена перехватила мой взгляд. — Отец… Милый, добрый, прекрасный отец. |
