Лошадь прогнала в лес, ее кто-нибудь подберет, в воинский эшелон села без приключений —. в солдатскую теплушку, с офицерьем пришлось бы поддерживать разговор, и кто знает… Здесь же я сидела молча (освободили край нары), они притихли вначале, но уже через пять минут, видя, что я ни во что не вмешиваюсь, начали пить, закусывая салом и черным хлебом, горланить песни и хохотать во все горло. Один — молоденький совсем, поднес на чистой тряпице кусок хлеба и сала и стакан водки, улыбнулся тепло: «Молодые вы, ваше благородие… В первый раз?» Молча кивнула, потом решила, что в таких случаях положено что-то говорить (в военных традициях), но вспоминалась только какая-то чушь; сказала глупым голосом: «Спасибо, братец, ты — молодец». — «Рад стараться!» — гаркнул он от души, и вдруг подумала, что они «следуют» на фронт, в Казань, и будут стрелять в наших, в Арвида, и мне стало тоскливо и мерзко. Куда я еду, зачем? Сражаться за революцию? Но ведь это общая фраза. А конкретно меня ждет постылый Новожилов и Арвид, которому я вряд ли нужна, — разве теперь до любви? Но если ре с ними — куда идти? К кому? Нереально это все. К тому же я член РКП (б) и обязана делать свое дело.

— Братцы, куда и зачем мы едем?

— Дак… — молоденький взметнул брови. — Приказ?

— Красных убивать будем. Чтоб, значит, удержать Казань, — поддержал второй. — А вы, вашбродь, не знаете? — В его голосе прозвучала явная насмешка.

— Для чего же удерживать Казань? — Я будто не слышу издевки.

Посуровел:

— А затем, вашбродь, чтобы не было обчих баб и одеяла обчего, чего и предлагают большевики!

— Они предлагают мир и землю. Может быть, кто-то из вас претерпел от большевиков?

Они загудели, заговорили все разом, трудно было разобраться в этом всеобщем крике и ругани, кто-то начал драться, я поняла, что семя упало на благодатную почву.

— А ты, прапор, не красный ли шпион? — сузил глаза солдат. Только теперь я к нему присмотрелась: красивый, лет тридцати, побрит, подстрижен, зализан, и даже усы напомажены (трактирный половой, только форма военная).

— Я русский офицер, и у меня болит душа за Россию. Неужели не видите, что за большевиков — все! Весь народ. Понимаете? Ну, еще месяц, еще год, а конец один: народа не одолеть. Задумайтесь, пока не поздно. Кровь льется, поля пустые, бабы воют в деревнях (это уже татлинские «методики», он все свои выступления начинает именно так: «Бабы воют в деревнях».), зачем вам это?

Окружили плотным кольцом. Что делать, как поступить — вот их главный вопрос. Говорю: «Идемте со мной. Красная Армия примет нас всех». — «А коли расстреляют?» — «Тем, кто не помогал контрразведке проливать кровь невинных, — не будет ничего. А кровь, пролитая на поле брани, — не в счет. За нее с вас никто не спросит». Они согласны. Сейчас будет станция, поезд замедлит ход, все спрыгнем (благо — вагон в хвосте) и лесом уйдем к своим.

И вот лязгают сцепления, скрежещут тормоза, я откатываю дверь: «Вперед, товарищи!», и в этот момент обрывается и меркнет свет в глазах…

Телеграф простучал страшные слова: «Несколько часов тому назад совершено злодейское покушение на товарища Ленина…» Прибежал Татлин: «Читал? Мы обязаны ответить беспощадным террором против всех врагов революции! Никакой жалости! И прими совет: сократи свое слюнтяйство».