Улыбнулся: «Надежда Юрьевна, ваш супруг всегда так горяч?» — «О, он так умеет убеждать…» — «Мы это чувствуем и давно». Мы все, естественно, смеемся, хотя Мне совсем не хочется.

Темирева мрачно поглаживает виски: «У меня от этих… иностранцев голова заболела. У них бесстыдные лица, ты заметил — никто из них ни разу не взглянул тебе в глаза! Это дурной признак…» — «Ты права… А вы, полковник, наивны, это странно… Неужели вы полагаете, что после распутианы и могучего засилья иудеев можно объявить о возрождении трона? Нас сомнут. И союзники… Да они мгновенно продадут нас большевикам, как только почувствуют, что чаша весов склонилась в противоположную сторону. Продадут и предадут — такова судьба всех неудачников в политике. Я не Могу этого допустить».

Но ты уже допускаешь это, ибо «побеждающему дам меч», и победа эта не сила оружия. Это сила духа прежде всего. Что же до «засилья иудеев» — я русский, и властвовать мною не может никто. Это довод полиции…

Темирева мрачнеет еще больше: «Нам всем скоро понадобится великое терпение и великое мужество». — «Аня, не пугай нашу гостью…» — «Мы знаем горькую правду… — Она непреклонна. — Впереди крестный путь, мы должны пройти его с честью. Претерпевший до конца спасется». Она удаляется величественно, будто императрица. Провожаю Надю до дверей, она успевает шепнуть: «Я люблю тебя». О Господи, как все печально…

— Ваше высокопревосходительство, с большевизмом и гнусностями эсеровщины бороться необходимо, но так, чтобы не подрывать доверие к моральным основам власти, между тем…

— Я знаю. Что вы предлагаете?

— Вот списки зачинщиков и участников этого кошмара. Я полагаю, мы будем действовать в рамках Закона?

— Их будут судить, но, полковник, я хочу быть откровенным. Вот прошлогодние большевистские газеты. Взгляните. Некий Блюмкин убивает Мирбаха, посла в Москве. Он делает это по поручению Александровича, заместителя Дзержинского. Эсеры как всегда, бушуют. Они хотят сорвать Брестский мир. И вот — суд. Председатель партии Спиридонова — амнистирована. Блюмкин — амнистирован. Из-за них Советы висели на волоске — и амнистия! Это — политика. Совсем не глупая политика, полковник. Обратите внимание: Александровича они казнят! Гениально!

— Убийц оправдают?

— Всегда надобно бросить кость демократической общественности. — В его голосе ирония. Не могу понять, в чей адрес. В мой ли (неужто я так наивен?) или ненавистной ему демократии?

Но ведь и мне она ненавистна. В чем же мы не сходимся? Ведь мы перестаем понимать друг друга.

Что тетерь будет? Что?

Скоро весна, Арвид скрывает меня от Шорина, а я стараюсь попасться ему на глаза. По-моему, он уже снисходительно улыбается, наш командарм, но Арвид считает, что Шорина обманывает мой вид: снова выгляжу юным краскомом.

А дела на фронте плохи, социалистическое отечество в опасности, и опасность эта грозная. Новожилов исчез, дезертировал, наверное, и это его закономерный конец. Я стараюсь не вспоминать о нем (голубой шарф? Подумаешь, ерунда…), тем более что воздыхателей хватает: все время ловлю пристальные взгляды Серафима Пытина. Слишком пристальные… Затеял со мною диспут: почему социалистическое государство не должно допускать влияния церкви. О чем тут спорить? Церковь всегда отвлекала людей от насущных забот и дел, манила чепухой — загробной жизнью, обещала несбыточное, забирала взамен последние крохи.