Лебедь плыл по холодной глади пруда так тихо, что она была неподвижна. Ни одна даже самая маленькая волна не морщила жёлто-чёрную поверхность воды.

Тимоша пошёл по аллее, сгребая ногами груды листьев. Мелодия колокольчиков почему-то стала затихать. Он прислушался, потом вернулся обратно — музыка зазвучала вновь.

Тимоша заткнул уши пальцами — музыка не прекратилась.

«Что же это? — подумал мальчик. — Может, это во мне звенит? Но почему же тогда то затихает, то усиливается… А может быть… Может быть, я её слышу сердцем?»

Он бросился бежать по аллее к пруду — мелодия потерялась. Белый лебедь, только что вылезший из воды покормиться у своего домика, похожего на собачью будку, недовольно покосился на мальчика. Он знал, что на берегу некрасив и неуклюж, и не любил, когда его кто-то видел. Но Тимоше было не до лебедя. Он кружил по дорожкам, стараясь найти, откуда слышалась грустная мелодия. На полянке, куда сбегались дорожки, печальные колокольчики зазвенели громче.

Мальчик прислушался, определил направление и побежал напрямик, по мокрой траве, сбрасывая себе на голову с мокрых кустов потоки воды… Холодные струйки текли за воротник, но он не обращал внимания. Длинный шарф его намок, размотался и волочился сзади, тяжёлый, как пожарный шланг.

Тимоша выбежал на окраину парка, к набережной, и внезапно остановился: грустная мелодия звучала будто совсем рядом.

На скамейке он увидел девочку в красном пальто и резиновых ботах, которые блестели, как маленькие автомобили. Девочка прижимала к себе большую чёрную папку. На папке была вытиснена лира, а под ней иностранными буквами написано волшебное слово: Музикус.

Но самое удивительное — шея девочки была в несколько слоев обмотана таким же огромным, как у Тимоши, шарфом.

Колокольчики вызванивали так печально, что у Тимоши просто сердце разрывалось от сочувствия. Девочка обернулась и увидела его, запыхавшегося, мокрого. Музыка прекратилась.

— Ты чего? — спросил Дуня, присаживаясь на край скамейки.

— Ничего, — ответила девочка.

— Как это — ничего! Я же слышу!

— Ничего ты не можешь слышать, — сказала девочка.

И Тимоше показалось, что это не она сказала, а пролетающий мимо жёлтый лист.

— Как это — не могу! От тебя была музыка! Я же точно слышал!

— Ничего ты не мог слышать, — сказала девочка. — Меня теперь никто не может услышать.

— Почему это?

— Голос пропал, — ответила девочка.

Тимоша внимательно посмотрел на неё, но всё равно не мог понять, она говорит или нет. Нижнюю часть лица её закрывал толстый шарф.

«Но ведь я её понимаю, — значит, говорит», — подумал Тимоша.

— Как это — голос пропал? — спросил он вслух.

— Так. Совсем. Раньше был, а теперь пропал. Раньше его слышали все, а теперь ни звука…

— Но я же слышу! — поразился Тимоша. — Я прекрасно тебя слышу.

— Этого не может быть, — ответила девочка. — Теперь меня никто не слышит. Я даже сама себя не слышу.

— А! — сказал Тимоша. — Вот мне тоже говорили: «Не может быть, не может быть…» А я, дурак, поверил… И теперь всё!..

— Что «всё»?

— Не летаю больше! Раньше летал, а теперь разучился.

— Как это ты летал? — спросила девочка.

— Это… Просто! Хочешь летать — и летишь… Делаешься лёгкий-лёгкий. Шагнул — и сразу вверх… а потом над крышами, над улицами… в синеву, простор и ветер… — попытался рассказать Тимоша, но понял, что рассказать невозможно.