— Поняла, — спокойно ответила девочка. — Летать — это, наверное, как петь!

«Нет, — подумал Тимоша. — Я иногда пою с Иваном Карлычем, но это не то. Разве можно сравнить это с полётом!»

Они пошли с девочкой по аллее, вышли к набережной, где от реки поднимался белый осенний туман. Он наползал на гранитные берега, поднимался выше и плыл между чёрными влажными стволами деревьев, накрывал опавшие листья, повисал на ветвях кустов.

…Мальчик и девочка шли в тумане, как в облаке. Деревья осыпали их мелким, почти невидимым серебряным дождём. Листья плавно опускались на воду реки, и река несла их на свинцовых осенних волнах к морю, как маленькие разноцветные корабли.

— Раньше, когда я пела, надо мной загоралась широкая разноцветная радуга, а над ней было такое синее небо, и простор, и белые облака… А мне казалось, что я состою из одного голоса. И могу голосом доставать до звёзд.

«Ух ты! — подумал Тимоша. — Так я петь не умею».

— Похоже, я когда летел, у меня такое же было, — сказал он девочке.

— Конечно, похоже, — ответила она. — Потому что это — счастье. Вот моя бабушка, которая в деревне живёт, вышивает так и плетёт кружева… И у неё на кружевах — синева, простор и ветер… Она мне и сказала, что это — счастье… А испытать его способен только тот, кто умеет что-то делать лучше других, как никто до него не умел…

Девочка опустила голову.

— Этим летом бабушка собиралась сплести кружевную радугу. Я должна была ей петь, а она бы плела… Но теперь всё пропало.

— Что пропало? — спросил Тимоша.

— Я же сказала: голос пропал. Я пела, у нас в музыкальной школе на концерте. И у всех были такие радостные и добрые лица. И надо мной загорелась радуга. Но вдруг один мальчик вынул пластмассовую трубочку и плюнул в радугу… И она сразу погасла.

— Эх! — Тимоша сжал кулаки. — А я бы ему!..

— А что толку… — печально сказала девочка. — Радуги всё равно больше нет… — Она помолчала и добавила: — А этого мальчишку пожалеть надо.

— За что это? — хмыкнул Тимоша.

— Да ведь он же плеваться стал от скуки. А скучал потому, что ничего не видел и не слышал. Ведь радугу-то видели не все, кто сидел на концерте, а только те, кто музыку чувствует. А этот совсем, считай, калека — слепой да глухой… Вот он и плевался.

— Всё равно. Надо бы ему крепко наподдать. Не понимает, так учился бы, старался, а то ишь расплевался! — сказал Тимоша. — Жалеть его ещё! За что? За то, что он радугу погасил? У меня вот тоже был такой случай… — И Тимоша хотел рассказать девочке про Барабашкина, но подумал и не стал. Не мужское это дело — про неприятности рассказывать. — Ничего, — сказал он. — Я тут с одним физкультурником познакомился, и он обещал со мной заниматься. Вот я стану сильным — тогда посмотрим…

— А я, наверно, стану деревом, — сказала девочка.

— Как это? — не понял Тимоша.

— Мне теперь все говорят и в школе, и дома: «Ты как плакучая ива». Вот я и стану плакучей ивой. Деревья ведь тоже поют, хоть их и не слышно.