— Так ты… пел под фонограмму? — догадался Тимоша.

— Ну!

— Что значит «петь под фонограмму»? — сажая на нос пенсне, полюбопытствовал Иван Карлыч.

— Музыку записывают на магнитофон. Магнитофон играет где-то за кулисами, а артист на сцене только открывает рот, — пояснил Будильник. — И как я сразу не догадался! Я думал, его замкнуло! — оправдывался он.

— А может, без фонограммы?! — предложил Тимоша.

— Как это? — не понял Чижик.

— Ну, просто спой.

— Ха! — усмехнулся Чижик. — У меня ни магнитофона, ни усилителя, ни синтезатора… Тока тоже нет!

— Да зачем они? — сказал Тимоша. — Спой просто так!

— Как это?

— Ну, своим голосом!

— А разве так поют? — удивился Чижик.

— Только так и поют, — сказал Иван Карлыч.

— Ха! — присвистнул Чижик. — Свистите!

— Я не свистю, то есть не свищу! — опять начал возмущаться Сурок.

— А вы спойте, сами спойте ему! — подсказал Будильник.

— Иван Карлыч, давай споём? Ну, вполголоса, — попросил Тимоша.

— Хорошо, — сказал Сурок. — Но помни: у тебя больное горло.

Он достал кружевной белый платочек, протёр пенсне потом принёс футляр с флейтой.

Чижик моментально сунул в футляр длинный любопытный нос.

— На полупроводниках? — тоном знатока спросил он кивнув на флейту. — На микросхеме?

Сурок возмущённо запыхтел.

— Композитор Людвиг ван Бетховен, — объявил Будильник. — «Сурок». Посвящается пра-пра-пра-пра-(и так далее) дедушке Ивана Карлыча.

Сурок высморкался, долго и сосредоточенно прилаживался к флейте, точно раздумывал, с какого конца в неё дуть, наконец выбрал и, качнувшись всем телом, повёл мелодию.

Грустная и светлая музыка зазвучала на кухне, через открытую форточку вылилась на улицу и поплыла рядом с облаками…

Переждав начало, качнувшись в такт с Иваном Карлычем, негромким высоким голосом запел Тимоша:

И застучал по окнам дождь, и старый шарманщик, савояр в тяжёлых башмаках, взвалив на спину шарманку, тронулся в бесконечный путь по просёлочным и булыжным дорогам, и сурок пригрелся у него за пазухой…

И грустная старинная мелодия шарманки поплыла над соломенными и черепичными крышами от одного городка к другому, от селения к селению. Под низкими сводами трактиров, на площадях и папертях тёмных соборов она пела о доброте и дружбе, о сострадании и милосердии. Люди рождались, старились, умирали… Грохотали войны, погибали и вставали из пепла города, а старый шарманщик всё шагал… шагал… и всё ещё шагает, наверное, и сурок вытаскивает билетики, где людям обещается счастье. Так идут они сквозь многие годы, согревая друг друга и всех, кто слышит незатейливую мелодию и простые слова.

Горькие всхлипывания заставили Тимошу замолчать, а Ивана Карлыча опустить старинную флейту. Плакал Чижик.

Самые настоящие, горючие слёзы выкатывались из его круглых нахальных глаз и бежали по длинному носу. Чижик удивлённо стряхивал их, мотал головой, и слёзы разлетались по всей кухне, шлёпались на холодильник, на газовую плиту, на стену, обшитую закопчёнными досками, и разбрызгивались мокрыми кляксами, похожими на звезды.

— Чижик, миленький, что с тобой? — испуганно спросил Тимоша.

— Ничего! — огрызнулся Чижик.

— Но ты же плачешь, — подтвердил Будильник.