Они говорили обо всем на свете, им не было скучно, а у Жозе словно выросли крылья за спиной, потому что теперь ее принимали такой, какая она есть, и не требовали ходить по струночке. Даже больше того: Пьер был большим любителем всего подлинного и самобытного, поэтому обожал детские косички Жозе и не терпел, когда она, например, надевала на себя украшения. Теперь она забросила все свои каблуки и шпильки, перестала носить короткие юбки и тесные костюмы, наслаждаясь свободной одеждой. Она, конечно, старалась не терять привлекательности, ведь этого нельзя было допускать не при каких обстоятельствах, потому что… Наверное, некоторые заповеди Марка она впитала в себя так глубоко, что даже не заметила, когда стерлась грань между ее собственными вкусами и его наставлениями. Она знала: женщине нельзя терять красоту никогда, ни в какой одежде. Поэтому раз в неделю, имея склонность покупать обувь, независимо от того, нужна она ей или нет (у Жозе имелась великолепная коллекция босоножек и летних туфель – к зимним сапогам она относилась гораздо прохладней), они вместе с Пьером отправлялись гулять по магазинам.

– Господи, Жозе, зачем тебе столько? – удивлялся он.

– Я мечтаю стать сороконожкой, – прикрыв глаза, со стоном отвечала она.

Только что на ее левую ногу водрузили великолепное творение итальянских обувных мастеров, на толстой кожаной подошве с фирменным тиснением, а на правую она надела мокасину ярко-бирюзового цвета с золотыми розами из крашеной кожи, и думала, какие взять.

– Тогда у тебя появится шанс износить все в этом сезоне?

– Скорее – в этой жизни. – Она вздохнула. – Нет, так не возможно… мсье, я беру вот эти. – Она подняла левую ногу.

Сейчас, встречаясь с Пьером, Жозе начала понимать, что имеют в виду люди, когда говорят о крайностях. Только что она была скована по рукам и ногам умелой дрессурой одного мужчины, как тут же другой, не успев появиться в ее жизни, дал ей полную свободу, содрал с нее «чужую шкуру» и теперь воспевал натуральную Жозе. Это касалось не только ее характера, но и в первую очередь – внешности.

– Будь моя воля, я бы заставил ходить тебя по улицам голой. Ты потрясающе выглядишь в том, что дала тебе природа. Тебе ничего не надо, чтобы казаться еще красивей! – восхищенно говорил он.

Жозе радовалась его изощренным комплиментам, нежилась, как кошка, в этих пряных словах, которые тешили ее израненное самолюбие, а Пьер был готов сыпать ими с утра до ночи. Особенно – ночью…

Наступил конец ноября, выставочная деятельность в Париже пребывала в самом разгаре, и ближе к Новому году обещала только разнообразиться. Павильон Пьера не пустовал, на него уже выстраивались очереди. Жозе проводила там много времени, потому что на работе ей теперь было нечего делать: считалось, что у нее творческая командировка без выезда куда-либо, и к середине декабря она должна была предоставить Льюису вполне осмысленный видеоряд и соответствующее текстовое сопровождение своей истории в картинках.

Она просиживала все время в том самом кожаном кресле, в котором познакомилась с Пьером, теперь оно считалось ее персональным и стояло в уютном уголке демонстрационного зала. Из его кожаных глубин Жозе смотрела веселыми глазами на жизнь вокруг и быстро что-то зарисовывала. Она была настолько увлечена, что ей не мешали люди, а разговоры она не слушала, только иногда отвлекалась, если Пьер приходил к ней. Он видел, что теперь на ее щеках постоянно играют ямочки, и это явно означало, что она чем-то очень довольна.

Теперь она растворилась в той реальности, погрузилась в воспоминания, снова и снова переживая каждый миг и каждое слово, сказанное героями истории. Жозе творила свою сказку со счастливым концом, а окружающее казалось ей просто театральной декорацией, в которой она заблудилась…

Всю свою неутоленную страсть к Шарлю, разгоравшуюся с каждым листком ее работ только сильней, она выплескивала ночами на Пьера, прекрасно замещая одного другим.