Прошло еще несколько человек. На часах было четыре пятнадцать. Джон ждал, обдумывая доклад, который он собирался произнести на совете мэрии. Нужно пересмотреть его еще раз, убедиться, не напутал ли что в цифрах. Проползли еще две минуты. Никто не появлялся. Джон поерзал на скамье, пытаясь устроиться поудобнее. Несомненно, можно придумать гораздо более комфортабельный способ…

Дверца кабинки открылась. Кто-то вошел и преклонил колени.

Джон ощутил запах мускуса и корицы. Приятный аромат, отбивающий последние следы запаха тела третьего посетителя. Джон глубоко вздохнул, наслаждаясь дорогой парфюмерией. Никогда ему еще не приходилось сталкиваться с чем-либо подобным. — Есть кто-нибудь? — раздался молодой женский голос. Длинный полированный ноготь, покрытый красным лаком, нетерпеливо постучал по оконцу.

— Да-да, продолжайте, — сказал Джон. Повисла пауза. Потом женщина возмущенно воскликнула:

— Продолжать? Черт побери, да я же еще и начинала!

— Прошу не богохульствовать, — жестко отреагировал Джон.

— Кто богохульствует? — Женщина опять помолчала некоторое время. Затем послышалось:

— Дебби, черт побери, все-таки ты полнейшая дура, если решила, что от этого может быть какая-нибудь польза.

Она разговаривала сама с собой. Джон решил не обращать внимания на то, что с языка ее опять слетело ругательство. Дэррил, например, то и дело чертыхался, да и сам монсеньер имел к этому склонность.

— Польза может быть, — откликнулся Джон. — Если вы искренни.

— О, искренность! — негромко хохотнула женщина. У нее был хрипловатый голос курильщицы с непонятным акцентом. — Святой отец, искренность — мое второе имя!

— Я слушаю, — напомнил Джон.

— Понятно. А Бог слушает?

— Уверен, что да.

— Вам хорошо.

Джон ждал. Некоторое время женщина снова молчала. Собирается с мыслями, подумал он. В голосе действительно чувствовалась сильная горечь, внутренний надрыв. Ей необходимо исповедоваться. Судя по акценту, сообразил он, женщина — южанка, откуда-то с крайнего юга, из Джорджии, Алабамы, Луизианы. Кем бы она ни была, очень далеко ее занесло от дома.

— Мне не в чем каяться, — внезапно сказала она. — Я в порядке. Дело в том, что… В общем, как-то все сложнее получается, чем я думала.

— Не торопитесь, — посоветовал он, непроизвольно взглянув на часы.

Женщина еще помолчала, затем выдавила:

— Я потеряла подругу.

Джон никак не отреагировал, поощряя ее своим молчанием продолжать.

— Ее убили. Я говорила, чтобы она перестала работать в этих вонючих коробках. Сколько раз говорила! Черта с два! Джени никогда не слушала, что ей говорят! Черт, только ты скажешь ей — не делай этого, так ей еще больше этого как раз и надо. — Она хрипло хохотнула. — Вот дьявол, послушать меня — кто-нибудь подумает, что я действительно с кем-то разговариваю.

— Продолжайте, — негромко вставил Джон.

— Джени была личностью. Черт возьми, она была кинозвездой! Она как-то снялась в пяти фильмах за две недели, и будь я проклята, если это не рекорд! В прошлом году мы поехали с ней в Акапулько, познакомились там с двумя мексиканцами-телохранителями. Джени мне и говорит — Дебби, давай устроим мексиканский двухэтажный бутерброд и покайфуем как следует!

Джон в изумлении вскинул брови. Девушка за стенкой исповедальни опять рассмеялась — на этот раз мягче, явно во власти воспоминаний.

— Джени любила жить, — продолжала она. — Стихи писала.