«А если бы был, не ждала бы?» – мелькнула, как тень, ревнивая мысль.

– Возвращайся с богатой добычей, любимый мой. И привези мне здорового и крепкого раба для будущего дома. Или, лучше, двух… – она неожиданно начала загибать пальцы, словно что-то высчитывала в уме. На чистом лбу появилась чуть заметная, рассудительная складочка.

Сьевнар вдруг вспомнил, как его самого свеоны везли мальчишкой-рабом – испуганного, дрожащего, с воспаленным, спекшимся от жажды горлом. Вот уж не ко времени вспомнил.

Он нахмурился, мотнул головой, отгоняя видения прошлого.

– Конунг Рорик редко берет много рабов, если есть другая, более дорогая добыча, – напомнил Сьевнар.

– Это ничего, пусть другая добыча. Рабов можно купить в Хильдсъяве на торжище. Даже лучше, если на торжище – там можно отобрать самых крепких и искусных в работе, – решила девушка.

– Это можно, конечно…

Не обратив внимания на его внезапную хмурость, она закончила свои неведомые расчеты и глянула на него радостно и открыто. Ее лучистый, голубой взгляд отозвался в сердце обычной щемящей истомой.

Милая…

– И все-таки, Сьевнар, не понимаю тебя, – пророкотал рядом Гулли Медвежья Лапа. – Как можно отправляться за моря за поживой, когда на берегу остается такой лакомый кусок? Или, думаешь, за морем найдешь повкуснее?

Медвежью Лапу провожали жена и двое подрастающих сыновей. Но он почти не смотрел на них, небрежно положив на покатые плечи жены тяжелую руку с толстыми пальцами, обильно опушенными рыжим волосом. По его широкому лицу цвета сырой говядины с растрепанными лохмами бороды было видно – с утра воин уже поправил голову пивом и теперь находился в самому радужном настроении. Весело улыбался, блестел глазами, наслаждаясь праздничной суматохой отхода.

Знаменитый воин давно уже потерял счет – сколько раз уходил за богатством и славой в дальние страны. Гулли сам говорил про себя, что живет только на морской дороге, а на берегу быстро начинает скучать и сохнуть. Именно поэтому он вынужден постоянно размачивать нутро пивом – чтоб не высохнуть в щепку до следующего викинга. Воин повторял это настолько часто, что сам поверил в конце концов.

Его невысокая, крепенькая жена со смуглым и сморщенным как печеное яблоко лицом смотрела совсем не весело, заглядывая мужу в глаза снизу вверх. Всем известно, Медвежья Лапа даже на берегу проводит больше времени за дружинным столом в доме конунга, чем в постели жены. Оба сына-подростка бычились, как молодые телки, громко шипели друг на друга. Никак не могли решить, кому держать отцовский щит, а кому – копье. Жена догадывалась, в скором времени и эти начнут надолго уходить в дальние набеги, без охоты возвращаясь к домашним заботам.

– Может, попросить кого из остающихся ратников присмотреть за входом в девичий фиорд? Чтобы чей-нибудь струг не заплыл туда невзначай, как думаешь, воин? Могу хоть я попросить, если ты робеешь! – зубоскалил Гулли.

Медвежью Лапу слышали не только Сангриль и Сьевнар. Многие откликнулись на его слова громким смехом. Даже малая ребятня, прерывая свою вечную беготню между взрослыми, вскидывали любопытные круглые глазки, силясь расслышать и понять, чему смеются большие.

Тут же посыпались шутки, что, мол, устье девичьего фиорда и дружине конунга не устеречь. Даже если воины цепями скрепят перед входом все свои корабли, какой-нибудь ловкач все равно проплывет между ними так, что и не заметишь.

Ратники любили подобные разговоры. Что может быть веселее, чем шутки над молодыми девушками, еще не познавшими сладости женской сдачи? Разве что насмешки над пожилыми девами, заросшими мхом во всю глубину своего потайного фиорда, который уже никогда не примет в себя мужское семя…

– А, впрочем, что его стеречь, это устье? – рассудил Медвежья Лапа вроде бы про себя, но так, чтобы все слышали.