— Иди, поиграй в песочке. Дедушка сейчас придет.

Девчушка, то и дело присаживаясь на «пятую точку», заковыляла к песочнице, семеня пухлыми ножками. Седой же двинулся к гостям.

— Здорово, Седой, — поздоровался Лемехов.

— Здравствуй, — кивнул Дима.

— Виделись уж сегодня, — не обращая внимания на оперативника, ответил тот.

— Это внучка? — спросил Дима.

— Внучка, — Седой обернулся, взглянул из-под сложенной лодочкой ладони на возящуюся в песочнице девочку. — Красивая, правда? — И, не дожидаясь ответа, предложил: — Отойдем, поговорим?

Они пошли по дорожке вокруг лужайки.

— На что тебя купили, Седой? — негромко спросил Дима. — На дом?

Смотрящий усмехнулся.

— На дом? Нет, Дима, не на дом. За дом бы я не продался. — Он посмотрел в окрашенное алым небо. — Знаешь, законникам ведь не положено иметь семьи. И это правильно. Когда некем дорожить, легче умирать. Ты сам в состоянии решить, когда и как это произойдет. Семейный человек — слабый человек. Он зависим. — Старик вздохнул, помолчал, вновь переживая прошлое. — Эти люди знали обо мне все. Всю мою жизнь. Вытряхнули, вывернули, выбили пыль. Я не продался бы за дом, Дима. Я немолод и не боюсь смерти. Но у меня есть дочь и внучка. Я боюсь не за себя. Я думал, что я сильный. Они показали мне, в чем моя слабость.

— И поэтому-то ты согласился поселиться в этих хоромах, — удовлетворенно констатировал Лемехов.

Седой впервые взглянул на оперативника. Безразлично взглянул. В его глазах не было жизни.

— Нет, у меня есть свой дом, — он вдохнул полной грудью и снова посмотрел в небо. — Но с годами мне все тяжелее быть порознь с семьей. Я хочу покоя, — добавил Седой обреченно. — Нянчить внучку. Быть рядом с дочерью.

— Это ты сдал Ляпу?

— Ляпу? Нет. Ляпу я не сдавал.

— А за что же тебе платили?

— За молчание, Дима. За молчание. Я знал, что происходит в городе. Знал про наркотики, знал про цех, но должен был молчать. До поры.

— До какой поры? — быстро спросил Лемехов.

— Пока они не наладят сеть. Теперь, хотят остальные того или нет, им придется считаться с этими людьми. Но Ляпу я не сдавал, — добавил он еще раз и усмехнулся. — Знаешь, Дима, оказалось, что совесть уговорить совсем не сложно. Надо просто сказать себе: в каждом городе, в каждой области, в каждой стране каждый день продаются сотни, тысячи, миллионы доз. Наркоманы — отбросы общества. Никто не заставляет их ширяться, они сами выбирают свой путь. Так почему же я должен их жалеть? Почему должен жертвовать семьей ради толпы дебилов, которые все равно найдут дозу, уколются и забудутся в этой дряни? Все они закончат одинаково — их трупы найдут в помойных баках, в грязных канавах, в засранных подъездах. Всех, Дима, кроме тех, кто одумается, но это опять же их воля, и она не зависит от моего выбора. Так ради чего я должен жертвовать жизнью внучки? Она ведь совсем маленькая. Ей даже неизвестно, что на свете есть дрянь вроде травки или снежка.

— Не дави из меня слезу, Седой, — жестко ответил Дима. — Каждый делает свой выбор. Ты свой сделал. Мне нужно знать только одно: кто они?

Седой безразлично пожал плечами.

— Думаешь, меня это интересовало? Нет, Дима. Меня интересовала моя семья. Я сказал бы тебе, если бы знал, но я не знаю, даю слово. Для меня они — голос по телефону. — Он остановился, посмотрел на Диму.