Но раз так, то решаю — падаю на след тех славян, с которыми говорил ранее. Те идут не быстро, но хорошо утаптывают траву, оставляя за собой подобие тропинки.

Внимание на меня не обращают. Что с меня взять то? Не вооружен, ценности не имею и скорее всего сдохну скоро. Плетусь — ну и пусть. В отличие от братьев я понятия не имеб, куда идет эта «дорога», поэтому ускорившись, превозмогая боль в боку от ранения, сближаюсь с братьями.

— Да погодите вы, куда учесали!

— Чего тебе? — после некоторой паузы откликается Мирослав.

Никто не останавливается и даже не оборачивается, безразличие зашкаливает. Однако теперь я понимаю, что корни такого отношения растут в отсутствии у славян сил. Шли на жилах, просто потому что надо. Не один я такой — уставший и выжатый, как лимон.

— Братцы, может мне кто расскажет, что произошло? — спрашиваю.

— Чего привязался? — говорит Борислав, второй брат.

Братья переглядываются, и Борислав корчит такую гримасу, что все понятно без слов — катиться мне к черту. Мирослав же останавливается, оказавшись не столь категоричен.

— Чего тебе надобно?

— Расскажи, что тут стряслось, я ничего не знаю толком.

— Ты про это… — Мирослав вздыхает, явно с облегчением, наверное, думал, что я начну спрашивать с него провиант или еще чего. — Ничего хорошего не случилось. Че говорить, опять эти даны обнаглели, сил уже никаких нет. С одними по человечески договоришься, руками ударишь, дела наладишь, так другие лезут, как блохи — не изведешь. Да ты это и сам видел, — в глазах Мирослава появляется грусть.

— Говорили же нашему голове, что даны — это собаки, нелюди, — присоединяется к разговору Борислав. — Да как по-другому дела вести?

— Тебе, похоже, вправду головешку отшибло накрепко? — Мирослав вздыхает. — Мне бы так… такое не забывается.

— Нападение я помню, братцы, — я нарочито касаюсь раны. — Просто смириться никак не могу. С чего бы собакам этим нападать, никак сообразить не могу. А что башку отшибло, это правда… вот вас вспомнить не могу, — с прищуром обвожу братьев взглядом, делая вид, что припоминаю. Мне с такой то раной беспамятство может с рук сойти.

Разумеется, что ни того, ни другого я не видел раньше, но сейчас важно отыграть по Станиславскому, чтобы братья ни в чем меня не заподозрили. У них все еще свежи воспоминания о том, как я на их глазах «воскрес» прости господи упырем. Получается убедительно:

— Ну ты скажешь, они тоже от куска арабского долю хотят, — хмыкает Мирослав.

— Да кто же им даст, — зло шипит Борислав.

— А что до нас, неудивительно, что не помнишь, ты, видать, братец пришлый, не ладожский.

— Угу, — быстро поддерживаю зарождающуюся легенду.

— Словене мы ильменские, коренные ладожане. — поясняет Борислав. — Сам то кто? Мирослав хоть и говорит, что видал тебя в Ладоге, а я тебя среди городских не припомню.

— Так говорю ж, пришлый.