Это была именно такая камера. И он очутился внутри нее.

Он заставил себя рассмеяться, дерзко, с вызовом. Он же Сетис, разве нет? Для начала надо куда-нибудь вскарабкаться.

Долго, очень долго он искал тот каменный карниз, на котором лежал вначале, потом ударился об него коленом и выругался, в сердцах пнул его. Взобрался на его пыльную поверхность, подтянулся как можно выше, попытался нашарить веревку, потолок, веревочную лестницу — хоть что-нибудь.

Но вокруг был только затхлый воздух, и больше ничего. Он уселся на карниз, обхватил колени руками. Вскоре поймал себя на том, что раскачивается взад-вперед, монотонно напевая что-то себе под нос. И резко оборвал пение. Сколько он уже сидит вот так? Несколько минут? Или долгие часы? Надо взять себя в руки.

Но в душе у него уже поселился опустошающий ужас. Он сам впустил его, приоткрыл некую потайную дверцу, и страх проник в него, как тень, и кожа покрылась холодным потом, и по спине поползли мурашки. Молчание повисло, как непробиваемая стена, окутывало, как мертвая завеса, сдавливало грудь. Он старался не дышать, чтобы не сломать хрупкую пелену. Звук, любой звук, пробьет в ней убийственную трещину, раскатится болью, расколет его мир на куски.

Но он — Сетис, и останется Сетисом навсегда, поэтому он поднял голову и заставил себя прошептать:

— Ты здесь?

Через мгновение пришел ответ.

«Я давно думаю — скоро ли ты вспомнишь обо мне. Обычно это происходит в самых темных местах».

В голосе звучала тень презрения. Но Сетис так обрадовался, что ему было всё равно.

— Почему, черт возьми, ты со мной не говорил? Я тут с ума схожу… — Его голос наполнил гулом замкнутое пространство, породил в нем шорох, как будто осыпалась штукатурка.

«Боги предпочитают слушать. Говорить — значит вмешиваться, а это всегда утомляет. Ты и сам справишься».

— Хорошо. — Он слез с карниза. — Расскажи мне, как отсюда выбраться.

Голос вздохнул. На один страшный миг Сетису почудилось, что ответа не будет, но потом долетел далекий шепот.

«Мой брат тревожится, ты ему нужен. Северяне зажгли факелы в его темноте. Они кричат, и гробницы отзываются шумом и страхом. Они срывают драгоценные камни с тел Архонов».

— Тогда скажи!

«Надо склониться, Сетис. Слишком уж ты горд. Прислушайся к дуновениям воздуха».

Он сделал шаг. Нога обо что-то споткнулась. Пошарив по земле, он нашел корку ржаного хлеба и горсть сухих маслин. И ни капли воды. Наверное, их оставил Креон. Больше пригодилась бы лампа.

— Это всё, что ты хотел сказать?

Но Бог уже исчез. Он уже научился улавливать этот момент, чувствовать, как в воздухе возникает пустота. Это огорчило его; он попытался разорвать хлебную корку зубами, потом пососал маслину. Наверно, Креону некогда было ждать, пока он очнется. Видимо, в подземелья проникли люди Ингельда. Он выплюнул косточку, отшвырнул хлеб в темноту, обернулся. И вдруг остановился.

У него за спиной кто-то грыз сухую корку.