— Что будем делать? — спросил я, жуя корочку хлеба и терзаясь от мысли, что мир находится на грани глобального пожара, а я вот так сижу-жую и думать не думаю о судьбе человечества.

— А что делать? — переспросил Полуянов. — Кажись, мы хотели к академику Биславскому.

— У него есть внучка? — решил проверить ночное видение у магазинчика. — Хорошенькая такая?

— Есть, — признался Нестеровой-младший.

— Но это к делу не имеет никакого отношения, — проявил я волю к достижению цели. — Больше не будем отвлекаться на приятные мелочи.

Решено — сделано. Мы покидаем хлебосольную квартирку и на машине направляемся в ядерный центр, чтобы я смог воочию убедиться: несмотря ни на что российские ученые продолжают трудиться на благо отечественному Атому лучшему в мире.

Центр находился за городком в двадцати пяти километрах. Бетонная трасса словно разделяла тайгу пополам. Распогодилось и вековые ели, умытые дождем, стояли в изумрудной чистоте. Пока мы мчались в таежные дебри я по сотовому телефончику требовал от информаторов результативной работы по бывшим сокурсникам Нестерового Виктора Германовича, проживающим либо в столице, либо в её окрестностях.

Ядерный центр притыкался на берегу таежной реки Студеная-Студенец и бетонными строениями напоминал военный поселочек в раю. Правда, кирпичные трубы котельной били копотью в утреннее небо, нарушая тем самым идеалистическую картинку благодатного края. Территория Центра была поделена на зоны с КПП, где скучали бойцы вневедомственной охраны в пятнистой форме, похожие на постаревших космонавтов.

Поначалу мы решили посетить дирекцию, чтобы получить у директора допуск в спецзону «U», где находилась лаборатория академика Биславского.

В коридорах дирекции неотчетливо присутствовал запах беды. Казалось, сотрудники бродят вдоль стен, отравленные этим запахом, как ипритом.

Директор Пешкин Владимир Николаевич встретил меня и Полуянова с радостью, будто для полного счастья ему не хватало именно нас и наших проблем. Пешкин был энергичным пузаном, неунывающим даже в такое трудное времечко. В его кабинете присутствовала несообразная смесь социалистического планирования и капиталистических рыночных отношений. В одном углу пылились бархатные знамена за передовой труд. В другом горбились мешки с сахаром, а также тюки с мануфактурой. На столе в рамке замечался портрет академика Сахарова, где гений, ещё лояльный к власти, был заснят на первомайской демонстрации: отмахивал нам, живым, искусственно-пористой революционной гвоздикой.

— Все-все, у меня люди, — предупредил директор нетерпеливых коллег желающих получить свой законный мешок сахара, закрыв дверь на ключ. — Вот так каждый день.

— Бартер? — спросил я.

— Верно-верно, бартер, — жизнеутверждающе улыбался. — Шабашим бытовыми изобретениями и меняем, — указал на мешки и тюки, — на пропитание. Вот умельцы придумали «балконный ящик». Очень удобный: можно хранить картошечку летом, овощи там, фрукты… Не хотите посмотреть?

— Владимир Николаевич, — сдержанно вмешался Полуянов. — Это в другой раз, — и сообщил по какой, собственно, причине мы явились.

— Ох, простите-простите, я думал вы из, как его, черт, ООО «Лок-кид», — извинился директор. — Совсем закрутился, как гайка. А что делать? Надо выживать. Это раньше атомщику слава и почет, — махнул рукой на знамена. Конечно, проще пиф-паф себе в лоб и никаких проблем, да?

— Да, — сказал я и задал вопросы по господину Нестеровому Виктору Германовичу: где, как, что и почему?

Директор понял, что меня меньше всего интересуют хозяйственные дела его Центра и пригласил по селектору руководителя по безопасности всей научно-исследовательской территории.