Я понял, надо мной издеваются и нанес процедурный удар по коленной чашечки — правой. Для гармоничного развития личности. Все тем же прикладом АКМ.

Да, не каждый день выдается таким плодоносным на кровоточащие и визжащие тела. Меня можно обвинить в жестоком обращении к животным. Однако выбирать не приходиться: вспухнуть на ядерном облачке перспектива малопривлекательная. Хотя в нашей современной истории такое однажды уже случалось лет десять назад. И что? А ничего: народ встретил уникальный эксперимент первомайскими демонстрациями, песнями, детьми на плечах, плясками под каштанами и здравницами в честь державных естествоиспытателей. И это правильно — если не мы, то кто? Перевернет вверх тормашками заплесневелый мирок сопливого филистерского счастья. Не привык наш человек жить в раскормленном благополучии, скучно ему, душа болит и ноет, и хочется залить её родной да отколоть такую феерическую крамолу…

— Ну как жизнь? — поинтересовался здоровьем своего недруга, клацая затвором автомата.

Ничто так не бодрит, как монокль дула автомата ижевского самородка Калашникова. Вдруг появляется страстное желание: жить и жить, и верить, что тот, кто готов спустить курок, человек милосердный и с ним можно договориться. Вероятно, «оберфюрер» наконец понял, что со мной лучше заключить договор и жить, чем плавать питательным кормом для рыбок.

И признается, что на все мои вопросы ответ получу от партийного казначея Шпеера. Как-как, удивляюсь я. Шпеер, это такая фамилия, а что такого? Нет, ничего, говорю, посмеиваясь такой нелепицы: «Шпеер», а заведует партийной кассой исступленных антисионистов. Ну и ну, чудны дела твои, Господи!

Точный адрес партийной кассы мой очередной друг Рюриков не знал, но признался, что однажды посещал подозрительную квартирку и, кажется, помнит её местоположение. Приятно иметь дело с человеком, идущим тебе навстречу. Правда, возникли проблемы именно с движением «оберфюрера», он жаловался на боли в суставах и делал вид, что разучился ходить вовсе. Короче, решил воспользоваться удачной ситуацией. Пришлось прийти ему на помощь и тащить в машину. Впрочем, человек я сострадательный и часто помогаю тем, кто нуждается в сочувствии.

В город возвращались уже в приятных сумерках, скрывающих нашу печальную обыденность. Мой спутник забылся и его голова качалась как неживая. Профессия menhanter иногда сталкивает с такими лицами, что только диву даешься. Плодородна ж наша землица, если на ней прорастает столько сора.

По утверждению господина Рюрикова, партийный казначей проживал на старом Арбате в квартире бывшего заместителя министра рыбного хозяйства, которого расстреляли лет пятнадцать назад за должностные злоупотребления.

Эта квартира постоянно охраняется двумя бойцами из Движения, к тому же оборудована сигнализацией и металлической дверью. Я поразмыслил над информацией и, когда мы закатили в старенький арбатский дворик, воспетый поэтами, то приказал спутнику стащить с себя униформу. А почему бы и мне не сыграть роль «оберфюрера»? Все мы в какой-то степени актеры на подмостках театра Жизнь.

— И галифе тоже? — смирился с позором Рюриков.

— Что галифе?

— Снимать.

— Не надо, — буркнул я, поправляя китель. — Черт, маловат: жмет подмышками.

— Какой есть.

— И кто ты, в смысле я, по званию?

— Лейтенант.

— М-да, никогда тебе, лейтенант, не быть капитаном, — пошутил я, переврав песенную строчку, и поинтересовался: — А кто у вас самый-самый? А, услышав ответ, искренне рассмеялся: как-как, не может быть?

— Правду говорю, — обиделся «оберфюрер» Рюриков. — У него папа шведский подданный, а мама урожденная фрейлина фон…

Я отмахнулся: мне бы ваши проблемы, господа.