Сонный и раздраженный голос тетушки сообщил, что племянница больно самостоятельная упертая девица и убыла неизвестно куда; наверное, к хахалю?

Ха-ха, посмеялся я и перезвонил на свою квартиру. Приятно, черт подери, ковыряясь в повседневном смрадном говне, услышать тихий глуховатый голос той, которая тебе нравится и, быть может, ждет.

— Привет, — сказала она. — А ты где?

— Ууу, далеко, — признался. — Удаляюсь в противоположную сторону от тебя, мой свет.

— А я уже здесь.

— Будь как дома.

— Я и так, как дома, и даже больше того.

— То есть?

И девушка признается, что передвинула мебель. Я не верю своим ушам: что-что ты сделала, милая? Передвинула мебель, повторяет и объясняет причину: из холостяцкой берлоги она хочет сделать уютное гнездышко. Я смеюсь: дорогая, делай, что душа твоя желает, главное, не ломай стены. Пытаюсь, отшучивается, да пока никак не получается. Ничего вернусь, помогу, хохочу.

Мой нечаянный спутник в звании «оберфюрера» с печальной обреченностью косится на меня: не понимает моего хорошего расположения духа.

Я же позволяю себе малость пофилософствовать о слабой половине человечества: если они, родные, сдвигают мебель, то нам сам Бог велел менять обстоятельства — и менять в лучшую сторону.

Мой оптимизм никак не разделяется Рюриковым: мир — выгребная яма, и все мы в её дерьме по уши. И это положение, значит, нужно усугубить, спрашиваю, по-моему, этим вы и занимаетесь, ультраправые, радетели за стерильную чистоту нации? Мой собеседник протестует: они делают ассенизаторскую работу. А кто ассенизаторы, господа, смеюсь я: Шпеер, Бергман, Пельше и примкнувший к ним Скворцов, кстати, а твое, «оберфюрер», И.О.? И получаю ответ после долгих мук:

— Якоб Самуилович. А что?

— Нет, ничего, — смеюсь. — Хорошее исконно-русское И.О.

На этом наша полемика завершилась — опасная планета «Скотный двор» ждала нас в полуночный мгле. С помощью наручников я закрепляю «оберфюрера» к стальному рулевому стволу и обещаю скоро вернуться.

— А если нет? — не верит в свое светлое будущее.

— Через полчаса здесь будет весело, как в ЦПКиО, — уверяю, бряцая оружием.

И я знаю: так оно и будет. Я не имел права рисковать и поэтому сообщил о своем срочном передвижении в пространстве полковнику Старкову.

— Алекс, ты уверен?

— Гарантии дает только похоронное бюро, — не был оригинален.

— Мне поднимать «А».

— Поднимай, — ответил я. — А то у ребят от такой службы все падает.

— Если что, бензин за твой счет, сукин ты сын, — пригрозил Старков.

— И сухой паек, командир.

— Это само собой.

Разумеется, я мог повременить с вылазкой, но был уверен: надо провести разведку боем на местности, чтобы потом обрушить государственный карающий меч на врага, рядящего в маскарадные платья «избранных властелинов мира».

Прорвав грудью влажную занавес ночи, я проник через полуразрушенный бетонный забор на завод. В главном корпусе зияли дырами битые окна, ветер подвывал в них, чернели складские помещения, корежились остовы грузовиков. Было такое впечатление, что на этой территории уже испытали животворное воздействие уранового смерча. Однако мелькнувший в ночи фитилек света подтверждал, что жизнь на этой разбитой планете ещё существует.

Через несколько минут обнаружил, что небольшое кирпичное здание, где видимо, находилась дирекция цементного завода, окружено плотной колючей проволокой. Над дверью мутнела дежурная лампочка.