— Я не умею? — возмутился. — Еще как умею.

— Не умеешь. Когда я сказала про ужин при свечах… втроем. Тебя, беднягу, перекосило как калитку.

— Какую такую калитку, черт побери! Я же говорю…

Девушка прервала мои вопли — прервала поцелуем, неожиданным и бесконечным. Я попытался оказать посильное сопротивление, увы, сражаться с подобными бесподобными фуксиями могу только в постели и то с их добровольного согласия.

Словом, menhanter потерпел полное фиаско. В том смысле, что поведал настырной будущей журналисточке о нелегких проблемах, задевающих служебные интересы господина Фиалко, которые я, якобы сотрудник ФСБ, обязан защищать. Само собой разумеется, рассказал в том информационном объеме, который посчитал минимальным для компенсации чужого любопытства.

— Значит, мы для начала ищем субъекта неверной половой ориентации? улыбнулась Марина.

— Мы? — хмыкнул от такого нахальства.

— Я тоже хочу вести расследование, свое.

— Марина!

— И я могу тебе помочь.

— Как?

Все оказалось просто — знаменитый журналист Гостюшин, который вел «поток» в МГУ, занимался именно этой проблемой. И даже опубликовал несколько материалов под общим названием «Голубые ели…».

И пока Марина по телефону договорилась с ним о срочной вечерней встречи, я купил бутылку родной, чтобы разговор на малоприятную тему не слишком испортил нам всем настроение.

Проживал действующий журналист в центре, в Козихинском переулке. Дом был старо-московский, добротный, с парадной лестницей и лязгающим современным лифтом.

Дверь открыла девочка лет двенадцати с ангельским выражением на миловидном личике. В её руках пушился кот, на хвосте которого был повязан праздничный бант цвета утренней зари.

— Издевается над животным наша Леночка, — из кухни выходил человек в мятых джинсах и клетчатой рубахе. Лицо его было худощавым и утомленным. Именно такие лица встречаются у журналюг, коим больше всех надо и кто живет сердцем. — Привет, Маринка, — пожал ей руку. И представился мне. Анатолий.

— Па, — влезла под его руку Леночка. — А можно я Мурзика покупаю?

— Брысь, — сказал журналист и пригласил нас в свой кабинетик, находящийся в каморке, где в достопамятные хлебные годы жила прислуга.

Кабинет был забит книгами, газетами и прочей макулатурой. На стенах висели грамоты, фотографии и плакаты. На продавленной кушетке белели исписанные листы. Журналист принялся их собирать, как полевод картофель. На столе мглел экран компьютера. В окне я заметил далекую кремлевскую башню с тлеющей рубиновой звездой.

— Как бы звезды не стали голубыми, — заметил я, опускаясь на кушетку.

— Не должны, больно мужланистая жизнь наша, — улыбнулся Гостюшин и крикнул в щель двери. — Наташенька, щелкни огурчиков дачных, — и посчитал нужным сообщить. — Вот дачку ладим. Ладим-ладим и все не сладим, а огурчики отменные…

— Папа, — раздался пронзительный голос Леночки из дальней комнаты. Анька у меня Мурзика… Мурзик мой! А-а-а!

— Анька, это моя старшая, — крякнул журналист. — Минуточку. — И вышел вон.

Я и Марина переглянулись: кажется, мы не вовремя? Живут люди счастливо, живут своими заботами, а мы им мешаем. Неожиданно в кухне грохнула посуда. Было такое впечатление, что для кота решили срочно пожарить свежемороженую треску.

— Это Наташа, жена, щелкает огурчики, — посчитала нужным объяснить моя спутница. Наверное, чтобы я не волновался понапрасну?

В конце концов домашние хлопоты в семействе Гостюшиных на время прекратились.