В конце концов домашние хлопоты в семействе Гостюшиных на время прекратились. Девочки отправились стирать Мурзика, полненькая, уютненькая, правда, чуть встревоженная непрошеными гостями жена метнула блюдо с закуской, и мы наконец стали соображать на троих.

По утверждению журналиста, проблема заключалась лишь в том, чтобы найти нужных людей — по телефону. Существует сеть информаторов в «голубом Движение», способных за максимальную цену выдать максимальный результат.

— Сколько? — спросил я.

— А сейчас мы узнаем, — ответил журналист и потянулся к телефонной трубке.

Через несколько минут я распрощался с десятью тысячами долларами распрощался без сожаления. Я хорошо чувствую людей, и журналист мне понравился — он был бесхитростным и умным, в нем чувствовалась сила человека, понимающего основные законы развития нашего больного общества. Он принимал мир таким, каким он был, не питая никаких иллюзий. Нынче редко встретишь незнакомых людей, которым можно верить с первых минут.

Прощались мы друзьями. Растрепанный кот, провожая нас, терся о ногу хозяина. Тот пожелал нам: выйти сухим из воды, как это удалось Мурзику. Мы посмеялись — непременно будем стараться.

— Кажется, нас ещё ждет ужин при свечах, — вспомнил я уже в машине.

— Ой, бедная Диночка, — заволновалась Марина.

— Может того, к черту Диночку, — предложил. — Позвоним и пошлем.

— Это почему, милый?

— Поехали бы ко мне, — выруливал родной джип на проспект. — И потом: зачем беспокоить бабушку. — Указал на луковичку уличных часов.

— Как ты за старость переживаешь, — засмеялась мой спутница. — Нет, Диночка — это святое.

— Ты уверена? — тешил себя надеждой, что это маленькие дамские маневры.

— В чем?

— В том, что для тебя свято — сейчас.

— Саша, — настаивала на своем. — Нас пригласили на ужин, так? Не будем же менять ни своих, ни чужих планов.

— Ну, хорошо, планы партии — планы народа, — согласился я.

— Я тебя обожаю, — и чмокнула в щеку, словно желая удостоверить свои чувства печатью парфюмерного сердечка.

Когда мы приехали в панельную квартирку, нас встречал праздничный ужин. Дама Штайн держала слово и свечи вовсю пылали, как в старом немецком замке. Василиса Павлиновна крестилась и метала на стол пироги и знаменитую настоечку на малине.

Я замалинил рюмашечку одну-другую и почувствовал, как становится хорошо и покойно. Все-таки здорово, что есть нормальный мир нормальных людей, как, например, журналист Гостюшин или мои сотрапезницы. С ними можно говорить обо всем и ни о чем, поглядывать в окно, где дождит ночь, улыбаться той, которая нравится, хранить на щеке сердечко её поцелуя, и ощущать себя почти счастливым.

— Ну ладно, ребята, — сказал я потом, — с вами хорошо, да завтра день тяжелый, пойду, — и поклонился Дине Штайн. — Весьма был рад познакомиться, — и клюнул ручку в пигментных пятнышках. — А вас солнышко любит, — заметил.

— Идите-идите, товарищ боец, — смеялась Марина, — в свой окоп.

— Галантный, как пианино, — проговорила Дина Штайн. — Так, кажется?

— Как рояль, ик, мадам! — и удалился, покачиваясь, вслед за хлопотливой Василисой Павлиновной. — Учите великий и могучий, ферштейн!..

И на этом мое шутовское выступление закончилось — я пал в прохладный окоп своей комнаты и уснул мертвецким сном, и спал без сновидений.