Кажется, она сделала это. Его отпустят, может, уже отпустили. Это хорошо. Теперь Верка не заберет Дениса, он останется дома, с бабушкой… Хорошо… Машинка… Надо будет отдать ему машинку… потом, потом, когда проснется… Тогда не будет так холодно… Почему так холодно?.. Вспомнила, это она у Васьки… Он гонит ее, а ей холодно… Надо взять тот цветастый плед, и будет тепло, совсем тепло… Господи, снова телефон… Кто это? Васька вернулся? Он не мог… Мама?.. А может, это сам Горгадзе?.. Холодно, до чего же холодно…
Скрипнула дверь. По зажмуренным Алькиным глазам скользнула полоска света.
— Спишь? — Шаркающие шаги Элеоноры Ивановны приблизились в пустоте и тьме. — Чего трубку не снимаешь? Эй!
Алька хотела сказать, что она не спит, но услышала тихий, жалобный стон и не сразу поняла, что издала его она.
— Да у тебя, девка, жар! — На Алькин лоб легла шершавая, прохладная рука. — Вон еще какой! И трясешься вся. Грипп, что ли, схватила?
Шаги зашаркали обратно. Потом что-то тяжелое опустилось Альке на ноги, и сразу стало тепло.
— Спи, — тяжесть переползла с ног ей на плечи, — а то лежишь без одеяла, немудрено простыть. Я телефон выключу, чтоб не тревожил.
Последнее, что услышала Алька, были все те же шумные, шлепающие шаги. Дальше все провалилось в вязкую, теплую темноту.
43
Алька проболела четыре дня. Два из них были выходными, а понедельник Горгадзе приплюсовал к отгулам в счет концерта. Поэтому Алька пропустила лишь один вторник.
Первые дни она лежала не вставая, укрытая ватным одеялом Элеоноры Ивановны, и пила из ее же рук какие-то невероятно горькие отвары. В понедельник пришла врачиха из поликлиники. К тому времени Алька уже могла сидеть в постели и делала десяток нетвердых шагов по квартире до кухни, где пыталась сварить себе кофе, и обратно. Врачиха послушала Альку, заглянула ей в горло, заставила пять минут держать градусник. Температура оказалась тридцать восемь и пять. Докторша черкнула на больничном бланке «ОРВИ», велела прийти в четверг и, порекомендовав полоскания содой и фурацилином, удалилась.
После ее визита Алька почувствовала себя совсем хорошо. Телефон больше не звонил, на кухне Элеонора Ивановна, ворча и бормоча какие-то ведьминские заклинания, готовила куриный бульон. Алька сидела, облокотясь о подушки, и задумчиво разглядывала сизо-фиолетовые синяки на правой руке.
В среду она проснулась в шесть утра и поняла, что совершенно поправилась. Слегка звенело в ушах, ноги оставались ватными, но озноб и боль во всем теле исчезли без следа. Алька подумала с минуту, потом отправилась в душ. Включила горячую воду на полную катушку, прибавила чуть-чуть холодной, залезла под обжигающие струи, чувствуя, как в организм возвращаются силы и бодрость.
Проснувшаяся соседка застала ее на кухне за поглощением аппетитно выглядевшей яичницы с ветчиной.
— Чего в такую рань вскочила? — недовольно пробормотала Элеонора Ивановна, наливая воду в чайник.
— Мне на работу к девяти. — Алька как ни в чем не бывало прикончила завтрак и стала шарить в пачке с сигаретами. Однако там было пусто.
— Какая работа? — возмутилась соседка. — Ты же на ногах не стоишь. Зачем врача вызывали, больничный оформляли?
— Ну его, больничный, — отмахнулась Алька, — закрою в четверг, и ладно.
— Ненормальная. Завтра снова свалишься. Что там у тебя на работе, что поболеть нельзя?
Алька пожала плечами и убежала переодеваться. Она не могла объяснить Элеоноре Ивановне, что ей безумно страшно идти в оркестр на репетицию и от этого страха хочется побыстрее избавиться. |