— Разве нельзя? — упавшим голосом проговорила Алька. — А я слышала, что разрешается…
— Нет, вы правильно слышали, — взял себя в руки капитан. — Что, прямо не дожидаясь суда, хотите зарегистрироваться?
— Да.
— А если осудят вашего жениха? А его точно осудят, вы это понимаете?
— Понимаю.
— А я не понимаю! — вдруг взорвался веснушчатый. — Чего вам надо, бабам? Полны улицы мужиков, так нет: с ними вы разводитесь, со свету сживаете! То вам зарплата мала, то рожа неподходящая. А в тюрьму к преступнику — пожалуйста, с превеликим тебе удовольствием… Думаешь, одна ты такая? — спросил он, смягчаясь. — Толпы вас. Писем в зону приходит — не счесть. В крови у нас, у русских, что ли, это? Нормальной жизни не нужно, а вот чтоб пил и морду бил, а то замочил кого… Да не гляди так, волком-то, — со вздохом сказал он Альке. — Понять хочу. Жена вот тоже — пять лет прожили, и отвалила. И машина была, и квартира, дачку строили. А она — к однокласснику. У того — ни кола ни двора, зато баб успел поменять — мильон. Язва у него, от веселой жизни, значит. А ей — жалко! Тьфу!
Алька молча слушала неожиданную исповедь капитана, боясь возражать, чтоб не встретить сопротивления. Она понимала, что мужику нужно выговориться, и не близкому, хорошо знакомому человеку, а именно ей, случайной, зависимой просительнице, которую он, скорее всего, больше не увидит.
— Ладно. — Веснушчатый совсем успокоился. — Пишите заявление.
Он пододвинул Альке бланк и образец. От волнения строчки прыгали у нее перед глазами, и ей пришлось дважды просить новый лист. Наконец Алька вернула исписанный бланк капитану. Тот бегло взглянул на него, кивнул и спрятал в какую-то папку.
— Идите. Вас вызовут.
— А… ему сообщат о моем решении?
— Конечно. Сегодня же.
«Мама дорогая!» — пронеслось в голове у Альки, и она, поспешно поблагодарив несчастливого в браке мужика, выскочила за дверь. Все. Она сделала единственное, что могла. Теперь ей дадут свидание с Валеркой, если только тот не окажется полным кретином и не заартачится из-за того, что никакая Алька ему не невеста. Но должен же он понять, что ей нужно поговорить с ним, а иначе этого не сделать. Что будет потом, Альку почему-то волновало мало. Как-нибудь все устроится, может, она к тому времени найдет настоящего виновного, Рыбакова выпустят, а там… Ну выпустят, и слава богу, все остальное будет уже неважно…
— Идем, Денис! Я кому говорю, давай руку, и пошли! — Женский голос был не злой и не раздраженный, а усталый.
— Не пойду, — упрямо ответил детский голосок. — Я здесь хочу. Почему они нас не пускают?
— Тихо, тихо, — поспешно проговорила женщина. — Я кому сказала, а ну быстро идем.
— Нет, — заревел малыш. — Ты мне руку тянешь! Больно!
Алька оглянулась. У ограды размазывал по лицу слезы маленький мальчик, лет четырех-пяти, в голубой курточке и синей шапке. К нему наклонилась женщина в длинном черном пальто, Алька видела лишь ее спину. Женщина что-то быстро и тихо продолжала говорить ребенку, тот, всхлипывая, кивал головой. Почему-то Алька никак не могла оторвать от них взгляд. Женщина, почувствовав спиной, что на нее смотрят, медленно выпрямилась, обернулась. Довольно высокого роста, еще не старое, миловидное лицо, на нем выражение усталости и растерянности. Темно-синие, слегка припухшие глаза, прищурившись, уставились на Альку. Этот взгляд показался ей смутно знакомым. По Алькиной спине вдруг скользнул холодок, и, не успев ни о чем толком подумать, она шагнула навстречу:
— Вы… мама Валеры Рыбакова?
На бледном лице мелькнула тень удивления. |