Тротт нервно дернул губами, укоризненно посмотрел на коллегу, словно вопрошая, чего тот сюсюкается.

– Я же говорю, занималась я, – Алина вытерла ладонью слезы, сняла очки. – Потом пришли парни, позвали меня к себе, у них вечеринка была. Потом спать пошла. Честное слово!

– Понятно, – медленно произнес ректор. – А во сколько, говорите, вас позвали? На эту вечеринку?

Глаза его смеялись. А вот Тротт, наоборот, явно злился. И Алина начинала злиться на него.

– Где-то в половине двенадцатого. Уже спали почти все, но потом проснулись. Вы не исключайте меня, пожалуйста, я очень хочу учиться. Пожалуйста!

И она умоляюще посмотрела на Свидерского.

– Дайте мне руку, – вдруг приказал он.

Алина, ничего не понимая, встала, протянула руку. Александр Данилович взял ее ладонь в крепкий замо́к, прикрыл глаза. Все молчали, и принцесса чувствовала себя ужасно глупо. А еще очень хотелось показать рассматривающему ее мерзкому-Тротту язык.

Ректор наконец отпустил ее, посмотрел на лорда Максимилиана, покачал головой.

– Не она. Я запомнил, точно нет.

– А я думаю, она, – и голос у него мерзкий, холодный, бездушный.

– Да ты сам посмотри, – отмахнулся Свидерский.

– И посмотрю, – процедил Тротт, поднимаясь. – Давайте руку, Богуславская.

Алина отступила назад, но инляндец двигался быстро, подошел почти вплотную, протянул ладонь. Она отрицательно покачала головой.

– Хотите учиться дальше – давайте, – ледяным тоном произнес он. Высокий, жилистый и рыжий. И мерзкий! Мерзкий! Мерзкий!

Но руку протянула. Профессор словно неохотно взял ее за запястье, мягко скользнул кистью вниз, обхватывая ее ладонь. Рука была на удивление теплой.

– Снимите очки и посмотрите мне в глаза, – приказал, и принцесса вздернула нос, стянула очки и уставилась на него с вызовом.

Глаза у него были характерного для многих рыжих непрозрачного тускло-голубого цвета, лицо бледное, узкое, и ресницы тоже рыжие, чуть потемнее, чем волосы. И брови. И щетина на длинном подбородке.

– Я сказал, в глаза смотреть, а не разглядывать меня, – напомнил он нетерпеливо, и девушка снова подняла взгляд, останавливая себя, чтобы не впиться ногтями ему в руку.

Голова закружилась, вдруг страшной болью сдавило виски, Алина почувствовала спазмы, вскрикнула, падая назад, стукнулась о дверь, сползла по ней. Снова заплакала, теперь от ужасной, отдающей во все тело головной боли. Тротт присел перед ней на корточки, потянулся к вискам, но она отшатнулась, ударила рефлекторно его по руке и, глотая слезы, поползла от него вбок.

– Макс, ты сдурел? – Резкий голос Свидерского, но очки куда-то делись, да и глаза застилал черный туман, и она шарила по полу в их поисках. – Ты что делаешь? Я не давал разрешения на взлом!

– Тихо, тихо, – говорил инляндец где-то рядом, и она дергалась от его голоса, – простите меня, пожалуйста, не двигайтесь, я вам сейчас помогу.

– Отойдите от меня, – плакала она, – я вас ненавижу, отойдите!

Боль стреляла огненными копьями, и Алина вообще перестала соображать.

– Да сделай ты что-нибудь! – совсем молодым голосом кричал ректор. – У нее же конвульсии сейчас начнутся!!!

Тротт вдруг сгреб ее в охапку, зажал, дабы не дергалась, положил руку на лоб. Она извернулась, чтобы укусить, и с наслаждением впилась ему в ладонь зубами, чуть ли не рыча. Мужчина зашипел, перехватил ее поудобнее, прижал к груди, снова приложил руку, теперь уже к виску.

– Тихо, тихо, – повторял он ей в макушку, – сейчас все пройдет.