Стол еще не был накрыт. Сиренити боялась приступать к этому действию, потому что тогда ей придется решать вопрос о количестве приборов. Она никак не могла заставить себя накрыть сегодня стол только на двоих. В то же время она понимала, что будет гораздо хуже, если она накроет стол на три персоны и один прибор так и останется неиспользованным. Получится так, будто они обедают в компании с призраком.

— Ты собираешься рассказать деду о том, что на самом деле произошло с твоими родителями? — спросила Сиренити, разрезая картофелину.

— Да, собираюсь рассказать ему почти все. Он заслуживает того, чтобы знать правду.

Сиренити подняла глаза на Калеба, когда он налил вина в два бокала. Его лицо было похоже на вырезанное из камня, и по глазам нельзя было ничего прочитать. Она вдруг поняла, что он тоже ждет — прислушивается, не раздастся ли шум автомобиля на дорожке, гадает, не послышится ли стук в дверь.

Ждет, но ничего не ожидает. У него это хорошо получается, подумала она. Правда, ему довелось немало в этом практиковаться.

— И о том, какую роль сыграл тогда во всей этой истории Франклин? — негромко спросила Сиренити. — Об этом ты тоже расскажешь Роланду?

Калеб ответил не сразу.

— Наверно, нет. Какой в этом смысл? У Франклина жена и сын. Внуки. Им всем будет плохо, если сейчас швырнуть им это прошлое в лицо. И им ни к чему знать, как он все еще верен своей романтизированной версии этой истории с Патрицией.

— Интересно, почему твой отец так и не открыл Роланду имени мужчины, с которым у Патриции был роман.

Несколько секунд Калеб молчал.

— Вероятно, считал, что и так уже причинил достаточно вреда семье. Ни к чему было все усугублять, заявив, что любовником Патриции был Франклин. Тем более, что от этого ничего бы не изменилось.

— И будучи Вентрессом, он был, видимо, слишком горд, чтобы пытаться оправдать свою связь с Кристал.

— Наверно.

— Поэтому он не выдал Франклина, и это, несомненно, заставило Франклина возненавидеть его еще больше, — заметила Сиренити.

— Почему?

— Потому что от этого Франклин должен был почувствовать себя слабым. Ну и каша заварилась. Он всегда питал к Гордону недобрые чувства, но когда Патриция из-за скандала покинула Вентресс-Вэлли и Франклин увидел, что его счастье навеки разбито — по крайней мере он так думал, — он озлобился еще больше.

— В том, что она уехала, он винил моего отца.

— А в итоге получается, — сказала Сиренити, — что она, вероятно, и не любила его вовсе. Она была несчастлива с твоим отцом, чувствовала себя запертой в западне в трех тысячах километров от той жизни, которую знала, — вот и обратилась к Франклину за утешением. Но по-настоящему она его не любила.

— Наверно, нет.

— И в глубине души Франклин, должно быть, это знал.

— Еще одна причина, почему он так и не простил моего отца.

— И тебя, — добавила Сиренити.

— И меня, — согласился Калеб. — Но это не в счет. Потому что в семье меня и без него все равно никто не простил.

Не поворачивая головы, Сиренити быстро взглянула на него. Его лицо оставалось бесстрастным.

— Наверно, Франклин так остро реагировал на известие о моих фотографиях потому, что ему отчаянно хотелось верить, будто ты — точная копия Гордона. Ему хотелось думать, что ты повторяешь поступок своего отца, связавшись с женщиной, которая опозорит твою семью. Это оправдывало его озлобленность. Подтверждало его убеждение в том, что вы оба — Гордон и ты — недостойны быть наследниками Вентрессов.