Я никогда раньше не бывал в студии старого худож­ника и, таким образом, мог объяснить свой приход само­му себе простым любопытством. Шторы на окнах были спущены, и в комнате было почти темно; лампа под крас­ным абажуром на резной позолоченной деревянной нож­ке, наводившая на мысль о церковной утвари, горела на столе, покрытом скатертью из пурпурного Дамаска. Раз­глядывая студию Балестриери в кровавом свете этой лам­пы, я убедился в том, что она совсем не похожа на мою. Она была больше, и в ней была еще внутренняя лестни­ца, которая вела на антресоли, где виднелись две малень­кие двери. Кроме того, если моя студия, кое-как обстав­ленная, всегда в беспорядке, выглядела как типичный приют художника, то обставленная «под старину» студия Балестриери, как я сразу же с бессознательной неприяз­нью отметил, была похожа на мещанскую гостиную, ка­кие были в моде лет сорок — пятьдесят назад; никто бы не догадался, что здесь обитает художник, если бы не пресловутые «ню», густо, одна к другой развешанные по стенам от пола до потолка, да монументальный моль­берт, стоящий в хорошо освещенном месте, у самого окна; на мольберте был холст с незаконченной картиной.

Меня особенно поразила мрачность этой комнаты: мебель, либо старинная, либо подделанная под старину, была вся выдержана в стиле Возрождения; стены под кар­тинами обиты пурпурным Дамаском; на полу грудой на­валены персидские ковры с густым и темным рисунком. Я закрыл за собой дверь, огляделся и, вдыхая стоявший в комнате специфический запах — домашний и в то же время отдающий тлением, — медленно подошел к хол­сту. Неоконченная картина, несомненно, была та самая, над которой работал Балестриери в день смерти, запечат­левая на ней свою юную любовницу; признаюсь, мне было любопытно увидеть, как она была сложена. Однако, очутившись перед холстом, я почувствовал разочарова­ние и недоверие. Набросок углем, сделанный Балестрие­ри, плохо соотносился с образом той хрупкой, с детским личиком девушки, которая так часто мне улыбалась. Это было типичное его «ню» с преувеличенными формами и в нарочитой позе: девушка присела, сцепив на затылке руки, так что на первом плане оказались бедра и груди, то есть те части женского тела, к которым Балестриери был, по-видимому, особенно неравнодушен. Меня поразила ширина бедер и тяжелые груди — ничего подобного я вроде бы не замечал в его натурщице. Правда, тонкая талия и хрупкие руки и плечи вполне могли принадле­жать ей. Характерная деталь: Балестриери не позаботил­ся хотя бы набросать лицо, так что какая-либо иденти­фикация, во всяком случае, для меня, была просто невоз­можна.

Я долго смотрел на холст и думал о том, что Балест­риери и в самом деле был очень плохим художником, даже если мерить его по меркам старой натуралистиче­ской школы, к которой он, по-видимому, принадлежал; затем я отошел от мольберта и стал одну за другой рас­сматривать картины на стенах. Как я уже говорил, все это были обнаженные женские тела, запечатленные по большей части в нарочитых, неестественных позах, и, глядя на них, я подумал, что Балестриери хотя и был плохим художником, отличался необыкновенной ста­рательностью и был кропотлив до педантизма: было видно, что он не полагался на вдохновение, а работал как старые мастера — кроя картину несколькими слоя­ми лака, по многу раз возвращаясь к одним и тем же деталям, пока не убеждался, что сделал все возможное. Результатом же, увы, был специфический фотографи­ческий натурализм, тот самый «вылизанный» стиль, ко­торый царит обычно на выставках коммерческих гале­рей.