Итак, для нее обман с позированием был не обманом, а вполне серьезным предложением. Она даже добавила:

—  Сейчас у меня как раз есть время. Если хотите, я могу попозировать вам до ужина.

Я подумал, нужно ли объяснять ей, что я бросил ри­совать и что даже в ту пору, когда еще рисовал, никогда не писал фигуративных картин. Но тогда, размышлял я, мне придется искать другой предлог, чтобы пригласить ее к себе, так как, судя по всему, предлог ей требовался. Тем более стоило принять этот, с позированием. И я про­изнес беспечно, ничего особенно не уточняя:

—  Хорошо, пойдем ко мне.

—  Я и для Балестриери всегда позировала в эти часы, — сообщила она с довольным видом, испытывая явное об­легчение, и взяла со стола свой сверток. — Он всегда ра­ботал с четырех до семи.

—  А по утрам?

—  И по утрам тоже, с десяти до часу.

Мы направились к двери. Я понимал, что она в послед­ний раз видит студию, где прошла значительная часть ее жизни, и полагал, что простая жалость к умершему заста­вит ее что-нибудь сказать или по крайней мере на проща­нье оглядеться вокруг. Но она ограничилась тем, что спросила, бросив взгляд на стены:

—  А сейчас, когда он умер, что будет с этими карти­нами?

Я ответил по-прежнему резко:

—  Может быть, попытаются их продать. Потом, когда увидят, что никому они не нужны, свалят где-нибудь в подвале.

—  В подвале?

—  Да, в подвале.

—  Но у него есть жена, с которой он был в разводе. Картины перейдут к ней.

—  А уж она тем более их выбросит.

Она ничего на это не сказала, всем своим видом вы­ражая безучастную сдержанность. И, глядя на то, как идет она с огромным свертком под мышкой впереди меня — словно бы принужденно и сопротивляясь, а на самом деле решительно и твердо, — я подумал, что она похожа на человека, который переезжает с одной кварти­ры на другую. Да, она меняла студию Балестриери на мою — вот в чем было дело. Догнав ее, я распахнул перед ней дверь со словами:

—   Как видите, моя студия совсем не похожа на сту­дию Балестриери.

Она не ответила, так что можно было подумать, что она как раз не видит никакой разницы между моей студи­ей и студией своего старого любовника. Она просто по­дошла к столу, положила на него сверток и, обернувшись ко мне, спросила:

—  Где здесь ванная?

—  Вон та дверь.

Она направилась к ванной комнате и исчезла за две­рью. Я подошел к дивану и поправил подушки, на кото­рых недавно спал; потом принялся собирать бесчислен­ные окурки, которые бросал прямо на пол. Делая все это, я продолжал думать о девушке и пытался понять, нравит­ся ли она мне, действительно ли мне хочется заняться с ней тем, чего она от меня ожидала, и вдруг понял, что не испытываю ни малейшего желания. И тогда я сказал себе, что расспрошу ее о Балестриери и об их отношениях, которые меня почему-то интересовали, а потом отошлю.

Я был так спокоен и так уверен в своем спокойствии, что совершенно забыл о предлоге, подсказанном мне де­вушкой и мною неосмотрительно принятом, — о рисова­нии. И потому был прямо-таки изумлен, когда дверь ван­ной комнаты отворилась и девушка появилась на пороге. Она была голой, совершенно голой, и шла на цыпочках, прижимая к груди полотенце. При виде ее у меня сразу же мелькнула мысль, что Балестриери не преувеличивал, когда изображал ее с теми пышными формами, в кото­рые я не мог поверить. У нее действительно были велико­лепные груди, смуглые и крепкие, которые совершенно не соотносились с торсом, худеньким и хрупким, как у подростка, и существовали словно бы отдельно от него.