— Уж слишком многое ей известно об убийствах. Трудно себе представить, чтобы человек, не имеющий к ним отношения, был бы так хорошо осведомлен и знал все подробности случившегося.

— Вы так считаете?

— Конечно. А вы — нет?

— Она ничего не говорит о том, что мать пыталась увернуться от топора и отвести в сторону разделочный нож. Ведь, наверное, это было самое страшное и запоминающееся во всем произошедшем. Почему же она даже не упоминает об этом эпизоде в своем заявлении?

— Возможно, ей было стыдно. Или она смутилась. Вы не представляете себе, сколько информации настоящие убийцы просто вычеркивают из своей памяти. Иногда проходят годы, прежде чем они могут смириться с чувством вины и рассказать все именно так, как оно происходило в действительности. В любом случае, я не считаю, что драка с матерью так уж сильно испугала Олив, как вы это представляете. Гвен Мартин была миниатюрной женщиной, самое большее — пяти футов росту. Внешностью и физической силой Олив пошла в отца, поэтому приструнить мать для нее не составило бы большого труда. — Он все еще видел сомнение в глазах Роз. — Позвольте мне задать вопрос лично вам. Зачем понадобилось Олив признаваться в двух убийствах, которые она не совершала?

— Потому что так иногда поступают и другие люди.

— Но только не в тех случаях, когда на суде присутствуют их адвокаты. Я согласен, что такие случаи бывают, вот почему сейчас введены новые правила дачи показаний и выступления свидетелей. Однако Олив совсем не похожа на человека, которого вынудили признаться в чужих грехах. Тем более, что на протяжении всего разбирательства с ней находился официальный представитель власти, который не позволил бы никому оказывать на нее давление. Поэтому я могу лишь повторить свой вопрос: зачем ей это понадобилось?

— Наверное, чтобы защитить кого-то другого. — Сейчас Роз подумала про себя: «Как хорошо, что мы находимся не в суде. Этот парень прекрасно ведет перекрестный допрос!»

— Кого же?

— Я не знаю. — Роз была вынуждена лишь печально покачать головой.

— Там больше никого не могло быть, если не считать ее отца, но он находился на работе. Полиция проверяла и перепроверяла его несколько раз, но у него железное алиби.

— Был еще и любовник Олив.

Адвокат молча уставился на журналистку.

— Она призналась мне в том, что ей однажды приходилось делать аборт. Тогда будет логично предположить, что у Олив имелся любовник.

Эта идея показалась Дидзу забавной.

— Бедняжка Олив! — Он рассмеялся. — Я думаю, что аборт был неплохим предлогом, который помогал ей чувствовать себя полноценным человеком. Особенно, — тут он снова рассмеялся, — если учесть, что все ей почему-то верят. На вашем месте я был бы не столь доверчивым.

Роз холодно улыбнулась.

— Может быть, как раз это вы чересчур легковерны, если примитивно, как мужчина, считаете, будто Олив не смогла бы найти себе любовника.

Дидз внимательно вгляделся в Роз, удивляясь тому, что могло заставить эту женщину так серьезно взяться за дело Олив.

— Пожалуй, вы правы, мисс Лей, с моей стороны это было достаточно резко. Прошу прощения. — Он обезоруживающе поднял обе руки, затем резко опустил их. — Дело в том, что я-то впервые слышу об аборте. Давайте договоримся, что меня просто потрясла ваша новость, как маловероятная. И, наверное, немного все-таки удобная для самой Олив. Разве я не прав? Ведь такой факт очень трудно проверить, практически невозможно, если только сама Олив не даст на то свое разрешение. Если бы дилетантам разрешалось залезать в медицинские карты других людей, могли бы раскрыться весьма деликатные секреты многих особ.