— Давай, не спи! — рявкнул Эйзенхауэр.

А как иначе разговаривать с этими зеваками?

Но Гамильтон не торопился. Он подождал еще секунду и, повиснув на рукояти топорика, глубоко-преглубоко вздохнул.

— Пап, а ты помнишь, как мы с тобой играли, когда я был маленьким? — вдруг сказал он. — Помнишь, что про нас говорили другие мамы и папы?

— В смысле, «Холт, твой парень лучший из всех ребят в команде»? — спросил Эйзенхауэр.

Хотя на самом деле он постоянно слышал другое: «Холт, скажи своему шалопаю, чтобы не трогал моего ребенка!» или «Холт, ты всю жизнь будешь платить за лечение моего сына!». Но Эйзенхауэр знал, что они на самом деле хотят этим сказать.

— Нет, я о другом, — сказал Гамильтон. — Кажется… «Дело не в том, выиграешь ты или проиграешь, а в том, как ты играешь!»

— У-у-у-у-у! — ответил Эйзенхауэр. — Ты имеешь в виду, что говорили родители неудачников? Чтобы они думали, что проигрывать — это нормально? А как же еще нам быть? Как победителям сделать так, чтобы с ними не боялись соревноваться?

— Да? А что, если в этом есть другой смысл? — продолжал Гамильтон. — Например, что победа не считается, если она нечестная.

Это был удар, и Эйзенхауэр только чудом остался висеть на голой стене.

«Неужели… Неужели мой собственный сын считает меня нечестным?»

Это был худший день в его жизни.

— Et tu, Гамильтон?

— Пап? — не веря своим ушам, произнес Гамильтон. — Ты что, знаешь Шекспира?

«Видимо, знаю», — подумал Эйзенхауэр. Он даже испытывал гордость от того, что он немного знает Шекспира, пусть всего пару слогов. Но о какой гордости может идти речь, если его собственному сыну за него стыдно?

Этого не стоил ни один, даже самый главный приз в мире, в том числе и гонка за ключами. Он все делал только ради детей — ради Гамильтона и девочек. И победа ему нужна только ради них.

Наконец дар речи снова вернулся к нему.

— Ты… ты хочешь сказать, что мы нечестно ведем борьбу и не заслужили приза?

— Но ведь это Эми с Дэном узнали, где находится ключ. Да и вообще, ты всегда думал, что это я нахожу ключи, а на самом деле это в основном Эми с Дэном, просто они делились со мной. Мы не заслужили победу. Это их приз.

Эйзенхауэр ощутил под собой глубочайшую пропасть, почувствовал сильнейший ледяной ветер и вдруг понял, что жизнь его висит на волоске. По правде говоря, так оно и было, и Эйзенхауэр на самом деле висел над пропастью. Но только до этого он даже не замечал ни головокружительной высоты, ни зверского холода, ни грозящей опасности. Теперь же пропасть под ним становилась все глубже, а ветер холоднее.

Но вдруг он понял, что сын его путает разные вещи. И ему надо просто помочь сделать работу над ошибками.

— Хэм, Хэм, Хэм, ты думаешь, это игра? Понимаю, я часто так же отношусь к жизни. Но гонка за ключами — это не игра. В игре есть правила. А в гонке за ключами их нет. Нельзя быть нечестным в том, где честность отсутствует как понятие. В том, что называется игрой без правил.

— А правила жизни? — спросил его сын. — Те, которые делают тебя честным человеком?

Эйзенхауэр молча уставился на своего ребенка.

Он раньше слышал от других родителей, что они не понимают своих детей. Но сам он впервые столкнулся с этой проблемой.

— Я не говорю, что мы должны играть с Эми и Дэном в поддавки и подарить им победу, — продолжал Гамильтон. Он переставил ноги на скале. — Я просто хочу сказать, что мы должны… делиться.