Арман только что нашел старый снимок Рейн — тот выпал из книги, которую он клал в чемодан. Молодой человек долго и печально разглядывал его: Рейн стояла рядом с герцогиней на верхней террасе Канделлы, у их ног жмурились от солнца два волкодава; волосы девушки — тогда еще длинные — развевались по ветру. Она смеялась — он так любил видеть ее веселой. Наверное, фото было сделано еще до того, как они познакомились, может быть, даже до того, как она встретила Клиффорда Калвера. Рейн была на снимке совсем юной и беззаботной — такой Арман ее никогда не видел.

Было трудно поверить, что он с ней уже не встретится, только будет знать, что она живет в Англии, замужем за человеком, которому он не доверяет. Но Рейн, видимо, все решила. Арман понимал, что в его жизнь никогда не войдет другая женщина. Он будет любить Рейн до самой смерти.

Менее тягостные, но и более неприятные воспоминания оживил в нем другой снимок — маленький фотопортрет Ивонны, который он нашел, разбирая старые эскизы. Этот снимок отправился в мусорную корзину — теперь Арман не мог вспоминать об Ивонне без отвращения, — а фотография Рейн заняла место в его бумажнике.

Они с Ивонной еще раз виделись после ее наглого визита в Канделлу, где она наговорила про него кучу гадостей. Она пыталась помириться с ним, но Арман в нескольких резких фразах — так он еще никогда в жизни ни с кем не разговаривал — высказал ей все, что о ней думает, и велел больше никогда не показываться ему на глаза. В заключение он сказал:

— К счастью, тебе не удалось принести тех бед, на которые ты рассчитывала, потому что мадемуазель слишком преданный и надежный друг, чтобы из-за глупых клеветнических нападок порвать с человеком, которого хорошо знает.

И больше он не позволил ей устраивать сцены. Впрочем, она, видимо, и сама поняла, что между ними все кончено. Продала свой успешный бизнес в Каннах и вернулась в Париж.

Таким образом, этот неприятный эпизод в его жизни закончился.

«Странно, каким разбитым и больным я себя чувствую сегодня, — подумал Арман. — Надо постараться заснуть хотя бы на часок». Октябрьский полдень был очень душный, жара не сдавалась, и земля нуждалась в дожде. Сегодня месье Мэзон, владелец фирмы, и его семья устраивали в честь него прощальный вечер. «Надо взять себя в руки и быть в форме», — решил молодой человек.

В дверь постучали. Вошла мадам Турвиль с охапкой свежевыстиранных сорочек и положила их на постель. Глядя на Армана, она всхлипнула, глаза у нее были красные, веки припухли.

— Нет, я этого не вынесу! — запричитала она (это продолжалось уже несколько дней подряд). — Подумать только — сегодня я в последний раз стирала ваши рубашки, месье Арман!

Арман вяло улыбнулся и похлопал добрую женщину по плечу:

— Ну-ну, полно вам! Я буду писать, а когда вернусь в Канны, надеюсь, вы мне сдадите опять мою старую комнату, а?

Мадам Турвиль зарыдала в голос, прижав к глазам платок с траурной черной каймой.

— Колетт тоже плачет в углу на кухне. Ах, дорогой наш месье, в этом доме было так мало постояльцев столь любезных и отзывчивых, как вы!

— Я тоже буду без вас скучать, — не лукавя, признался он и оглядел свою пусть не новую, но уютную комнатку.

Вчера Арман тоже был очень расстроен. Он вспомнил, как Адрианна де Шаньи подарила ему на прощание золотую табакерку, принадлежавшую когда-то ее покойному мужу, и поблагодарила за достойную, отлично выполненную работу в Канделле.