— Я хотела сказать, что если бы вам в жизни повезло меньше — если бы вы случайно когда-то женились на мне и прожили бы со мной пятнадцать лет…

— Мы можем попробовать — а что, мысль…

Она смешалась окончательно — пытаясь понять по его ухмылке, что он шутит, но не видя подтверждения в несмеющихся глазах.

— Да ну вас, Андрей. — Она сделала паузу, делая глоток кислого тепла. — Неужели вы могли подумать?.. Вы знаете, сколько мне лет?

Это было игриво сказано — и она знала, что выглядит сейчас моложе, намного моложе. Тем более что за то время, пока его не было, она сделала стрижку, высветлив несколько прядей, превратив их из темно-каштановых в золотисто-рыжие. И покрасила брови, и купила еще один набор косметики, лак, помаду и тени, всё цвета сливы, фиолетово-лиловое. И новое платье делало фигуру более стройной, более молодой.

— Знаю. — Он сказал это просто, не произнеся идиотски-шаблонную цифру «восемнадцать». — Ну и что? У меня матери пятьдесят два было недавно — так она выглядит так, что закачаешься. И думаю, любовники у нее еще есть — может, не так много, как раньше, и не такие молодые, но точно есть…

Он вдруг напрягся, глядя на дверь. Она заметила это не сразу, переваривая его слова, что-то пытаясь отыскать в них. И очнулась, только когда кто-то выдвинул свободный стул, стоявший между ними, тяжело садясь на него.

— Торопитесь на Ваганьково, господин Семенов, ох торопитесь…

Здоровенный мужик, весь в черном, раскосый, с жестким, злым лицом, смотрел на Андрея — пристально и неприятно, потому что она заметила, что глаза у него пустые и безразличные, такие в книгах у убийц, по крайней мере в тех детективах, которые она читала.

— Тебя найти, Андрюха, — делать нечего. Ты че, и в самом деле боишься, что я твое место займу? Опередить хочешь, самоубийца?

— Алла, это Геннадий, мой друг. — Ей показалось, что Андрей растерян, словно он не ждал появления этого, хотя и смотрел на дверь почти постоянно. — Американец, между прочим, самый натуральный. Вот прилетел недавно из Лос-Анджелеса по делам…

Этот наконец посмотрел на нее — так же пусто, склонив, правда, на мгновение голову. Не поймешь — то ли вежливо, то ли насмешливо.

— Есть будешь, Ген?

Тот оглянулся назад, на типов, стоявших позади него — мрачных, в темном, неулыбчивых. Привлекающих внимание зала, кажется, смолкшего при их появлении.

— Перекусим, пацаны! — бросил этот, показывая рукой на пустовавший столик неподалеку, едва не задев мужчину за соседним столиком, сидевшего в компании таких же, как он, хорошо одетых, в костюмах, беседующих негромко. — Давай, садитесь. И слышь, Лех, халдея там поторопи, чтоб суетился!

Ей показалось, что от этого детины пахнет спиртным. Он вообще ей не нравился — ни тем, как сел бесцеремонно за их стол, ни тем, как смотрел на Андрея, а потом на нее, ни своими манерами, намеренно грубыми. И она не могла понять, при чем тут Ваганьково и почему он назвал Андрея самоубийцей, — и ей не нравилось все это, очень не нравилось.

— Значит, развлекаетесь, господин Семенов? — переспросил этот, снова поворачиваясь к Андрею, смерив предварительно взглядом того мужчину, которого чуть не задел, который покосился на него и отвел глаза. — Вы, значит, развлекаетесь, а я вам потом священника находи, отпевание заказывай. Зимой потяжелей землю-то копать — берут побольше, чем летом. А платить-то мне, между прочим…

— Да ладно, Ген. — Было впечатление, что Андрей пытается его остановить. — Алла мне английский преподает — сам знаешь, я ж собрался тут отъехать на время.