Через несколько минут увлеченных поисков под выразительные арии я все-таки кое-что нашла. Высокотехнологичное массажное кресло с замысловатой приборной доской, обещающее как минимум пятнадцать разных видов массажа. Я решила, что Гейдж сможет подарить его Черчиллю на Рождество.

Взяв ручку, я собралась было вписать имя Гейджа в список, но ничего не вышло. Ручка не писала. Я встряхнула ее и попробовала еще раз, но опять безрезультатно.

– Вот, – сказал человек рядом, кладя на стол новую ручку, и подкатил ее поближе ко мне. – Попробуйте эту.

Эта рука.

Я тупо и безмолвно уставилась на нее, почувствовав, как у меня защемило сердце.

Большая рука, выгоревшие на солнце ногти, длинные пальцы, все в шрамиках в виде звездочек. Я уже знала, чья это рука, память о ней жила не только в моем сознании, она проникла в каждую клеточку моего существа. Но я никак не могла заставить себя поверить в реальность. «Только не здесь. Не сейчас».

Я подняла голову и уперлась взглядом в пару синих глаз, которые долгие годы повсюду преследовали меня. Глаза, которые я буду помнить до самой последней минуты моей жизни.

– Харди, – прошептала я.

Глава 22

Я точно загипнотизированная смотрела на человека, стоявшего рядом, силясь поверить, что это и есть тот самый парень, которого я так беззаветно любила. Харди Кейтс стал таким, каким и обещал стать в юные годы, – передо мной был высокий и широкоплечий, уверенный в себе мужчина. Эти голубые-преголубые глаза, глянцевые каштановые волосы и губы, едва тронутые улыбкой, которая заставляла трепетать мое сердце... Я только и могла, что молча смотреть на него, растворяясь в пугающем меня восторге.

Харди тоже замер, устремив на меня взгляд, но я чувствовала вибрацию разбушевавшегося в нем урагана эмоций.

Он осторожно, словно ребенка, взял меня за руку.

– Давай отойдем куда-нибудь, поговорим.

Я подалась к нему, совершенно не думая о том, что наш уход мог быть замечен Джеком. Для меня в эту минуту вообще ничего не существовало, кроме прикосновения этих мозолистых пальцев. Харди потянул меня прочь от столов в манящую темноту улицы. Мы обогнули толпу, шум, огни и завернули за угол дома. Казалось, свет не желал отпускать, цеплялся за нас своими усиками, но мы все же нашли укрытие в тени пустого портика.

Мы спрятались за толстой, как ствол дуба, колонной. Я дрожала и никак не могла отдышаться. Не знаю, кто сделал первое движение, кажется, мы одновременно потянулись друг к другу, и я вмиг оказалась в объятиях Харди, прижатой к нему всем телом, мои губы – против его губ. Мы целовались так, что губам было больно, слишком неистово, чтобы это могло доставить удовольствие. Сердце мое оглушительно стучало, как будто я умирала.

Несколько мгновений безмолвного исступления, и Харди оторвался от меня, шепотом повторяя, что ничего, все хорошо, что он не собирался давать себе волю. Напряжение мало-помалу отпускало меня. Оставаясь в объятиях Харди, я ощущала тепло его губ, следующих по влажной дорожке на моих щеках. Харди снова стал целовать меня, теперь уже медленно, чуть касаясь губами, как учил когда-то очень давно, и я почувствовала себя уверенной и юной, переполненной таким откровенным желанием, что оно казалось почти благотворным. Поцелуи проникали в глубокие рудники моей памяти, и разделявшие нас годы отступили, словно бы их и не было вовсе.