«Ну, хорошо, — подумал он, вытягивая усталые ноги и с ленивым интересом наблюдая за тем, как Возчиков, вооружившись выпрошенным у Евгении Игоревны ножом, с крайне сосредоточенным видом что-то там подкручивает в своих драгоценных очках. — Хорошо, если уж нас опять занесло в эти дебри, попробуем в них разобраться. Мне, значит, твердят, поют в оба уха, а я не верю. Такой вот я молодец — не клюю на удочку и не поддаюсь на провокацию… В общем, не даю себя провести. Превосходно. Остается только выяснить, кто он, этот негодяй, который поет мне в уши и пытается меня обмануть. Ну, кто? В том-то и беда, что с самого начала похода в уши мне поют все, кому не лень, и у всех — одна и та же песня. И это не мешает им по очереди отбрасывать обувку… То есть опять получается полная ерунда. Если все они сознательно с самого начала вешали мне лапшу на уши, значит, правда была им известна — всем, даже этому пьянице проводнику, и тоже с самого начала. Тогда какого дьявола, зная убийцу в лицо и по имени, они давали себя уничтожить? Это что, странствующий клуб самоубийц? Интересно, в каком качестве пригласили меня — рефери, свидетеля, летописца? А может, я — козел отпущения? Вот передохнут все до единого, а я буду виноват…»

Он огляделся. Горобец, подстелив под себя спальный мешок, лежала на спине, опираясь затылком на скрещенные руки. Она не спала — Глеб видел, как поблескивают, отражая пламя костра, белки ее глаз, устремленных в звездное небо. Возчиков ковырялся в очках, кряхтя, сопя и то и дело поднося очки поближе к костру в попытках разглядеть микроскопические винтики, которые безуспешно старался поджать. Лицо у него было скорбное, глаза близоруко щурились, и Глебу стало его жаль. Ну, не свинство ли, в самом деле, заставлять человека с плохим зрением копаться в механизме, который и с нормальными глазами еле-еле разглядишь?

— Дайте сюда, — сказал Глеб, протянув руку, — пока совсем не сломали.

Возчиков с многословными изъявлениями благодарности отдал ему очки и нож. Глеб прищурился, разглядел маленькую, сильно попорченную стараниями Возчикова головку винта, который удерживал дужку, и двумя точными движениями зажал винт намертво. Затем он для профилактики проделал ту же операцию со второй дужкой и вернул очки счастливому владельцу, который немедленно вцепился в них обеими руками и принялся лихорадочно протирать стекла.

Глеб заметил, что Возчиков не вернул перочинный нож Евгении Игоревне, а опустил в карман, но промолчал. Какое, в самом деле, это могло иметь значение? Бросить карабин Тянитолкая они не отважились, и весь остаток дня Олег Иванович тащил на себе и оружие, и рюкзак убитого. Да и теперь все оставшееся в наличии оружие экспедиции — два карабина и снайперская винтовка — лежало буквально в метре от левой руки Возчикова, сваленное в кучу, как дрова. Исключение составляли только парабеллум Горобец да «глок» Слепого — оружие, от которого здесь, в тайге, не было никакого прока, если не считать двух подстреленных утром зайцев.

Глеба все сильнее клонило в сон. Он встряхнулся, сел ровнее, поджав под себя ноги, и опустил руку в карман куртки. Пальцы привычно нащупали стеклянный цилиндрик, пробежались по рубчатому ободку капроновой пробки. Сиверов знал, что в ампуле осталась всего одна таблетка, и какое-то время колебался, прежде чем принять решение. Затем, не скрываясь, вынул ампулу, открыл, вытряхнул таблетку в рот вместе с болтавшимися на дне крошками, а пустой цилиндрик бросил в костер.

— Что это? — с любопытством спросил Возчиков.

— Биоактивная добавка, — вежливо пояснил Глеб.